Я бросил несчастливую кровать
И эту, в Сыромятниках, деревню,
В которой можно было зимовать,
Глядя на сад, задумчивый и древний,
Я бросил несчастливую кровать…
Где спал я с женщинами поколений разных,
Иных – задумчивых, а этих – безобразных…
Кровать не будет, впрочем, пустовать,
Домохозяйка будет зимовать
И просыпаться от чревообразных,
На вой похожих женских голосов…
Ей просыпаться будет в пять часов,
Тяжёлая, безумная работа,
А просыпаться, ясно, неохота…
Простите мне Ивановна, та чью
Я занимал на пять на целых лет квартиру,
Седому бабнику и командиру,
Что призраков оставил Вам семью…
Но вспомнят, вспомнят, что я жил у Вас,
Пока нас не накрыл всех медный таз…
Мулен Руж
В двубортном пиджаке
С стаканом в кулаке
Подходит, словно злой авторитет,
И никаких ему пределов нет…
У ней большущий рот, –
Накрашенный овал,
Окурок замечательно идёт,
Как будто кто его пририсовал…
Она стоит в углу
И туфелькою трёт
Окурок, ею сплёванный, в золу
А он подходит, за руку берёт…
Так начинался их большой роман –
Блондинки, и его,
Мерзавца, одного,
А в это время грохотал канкан…
И юбки к потолку,
И целый ряд трусов,
У гангстеров улыбки до резцов
И бьётся струйка крови по виску…
Вот так! Вот так!
Там совершался страшный кавардак,
И в ту Мулен, что Руж
Стремился каждый муж
На свой уикэнд, и если в отпуску!
Вертинский
Он начал жизнь поэтом,
Закончил музыкантом,
Он выступал дуэтом,
Стоял с огромным бантом.
Подногти кокаином
Он забивал нередко,
Был силуэтом длинным,
Был денди и кокетка.
Он был не эпопея,
Но бледная стихия.
К нему слетала фея,
Он не чуждался кия.
Блуждал по биллиардным,
По рюмочным сидел
И ромом контрабандным
Не раз желудок грел…
«Ветер Истории дует в глаза…»
Ветер Истории дует в глаза 
