Поехали в груде ночного народа.
Лежит отупевшая к ночи природа,
Вокзалы усталы, дома бледнолики.
Фиалки увяли… и помыслы дики…
Падам-падам-падам…
В Китай мы стремимся, мадам!
Мадам, мы в Китай, ты и я.
Доедет один, а не в общем семья…
Доедет один, все другие падут,
Как будто бы их самолёты влекут,
А из самолётов посыпались люди,
Но без парашютов. Как раки на блюде,
Лежат на бульваре Распай.
И не получился у них Китай…
«В Париже повсюду пахнет рекой…»
В Париже повсюду пахнет рекой,
А город Москва не такой…
В Париже негры в зелёных робах
Грязь выметают вместе с водой.
В Москве таджики вязнут в сугробах,
Город печальный и молодой.
(Если Париж – это праздник с тобой…)
В Париже, – как в опере средневековой,
В Москве же, бетонной и нездоровой,
Бродят морлоки, глаза горят,
Грязные рты клевету галдят…
В Париже, Париже, метла цветёт.
В Москве таджик отморозил рот.
А Наблюдатель, если писатель,
Смотрит на то, что подсунул Создатель.
«И ты, похожий на пингвина…»
И ты, похожий на пингвина,
О, Джозеф Бродский, принимаешь
Твой Nobel Prize, такая мина,
– Свидетельство, ты твёрдо знаешь,
Что от Плотина до Платона,
Минуя наглого Плутона,
Сатурн сияет как вершина,
И каждый день нам – «время оно»…
Хоть нос твой ввысь,
Но грудь опала.
Плешив ты, лыс,
и счастья мало…
«При Юанях или Минах…»
При Юанях или Минах
Благовонный кедр в каминах,
Тонко пахнул, дотлевая,
В общем, старина седая.
Полог шёлковый дрожал,
Карлик крошечный бежал,
Вместе с жёлтою красоткой
На павлинов со трещоткой.
Перья яркие роняя,
И летя и ковыляя,
Убегают прочь павлины,
От красотки и мужчины.
А точнее полмужчины.
Во дворце горят камины
И стоит ужасный шум.
Тихий отрок Каракум,
На ковре сидит читая
Иероглифы Китая.
Взял, да и наморщил лоб.
Хочет меньше шуму чтоб…
«Бабушка с энтузиазмом поёт младенцу…»
