Захар Прилепин – Полное собрание стихотворений и поэм. Том II (страница 82)

И пустота сейчас объяла Лимонова. Жены с ним нет. Она, жена его, осталась в Москве и уж месяц, как нет её с Лимоновым. Она там где-то случайно спит, бродит, ходит, пишет письма с налётом как будто опьянения и может быть, уже пустилась в приключения с мужчинами. Эта мысль сладкая приторная дёргает Лимонова и он лежит в постели, мучает себя, думая, представляя в закрытых глазах, как его жену раздевает какой-либо лысенький режиссёр «Мосфильма» или художник, непризнанный гений, или какой-нибудь зав. отделом из бесчисленных московских редакций. И гладит её по огромному её заду. А что хуже всего — так если представить, что делает это — гладит — какой-либо красивенький юнец — «начинающий литератор» или «начинающий художник», наглая лживая физиономия. Но мысль и сладкая, ибо есть тут и скрытое подспудное удовлетворение и даже продолжаешь в закрытых глазах досматривать, листать кадры фильма, последовательно вот целует, вот опрокидывает, вот положил, вот целует, она пытается вскочить, но он успокаивает её, поглаживает, целует, шепчет и дрожит. Он давно не был с женщиной и стремится туда весь, стремится туда в заветное мокрое место меж ног. Туда. Вот он уже около, она корчится и дёргается, освободится, но нет и последний рывок его — он там, и она лежит уже безвольно, и вот уже его обняла.

Тут Лимонов Эдик открывает глаза, на его теле пот, он встаёт, отворяет балкон и высунулся вышел. Там идёт мелкий дождь, сыро и холодно. Он сейчас её, думает Лимонов. Как он смеет, ведь она моя и всё то моё, и только я имею право. А впрочем, какое тут право, что за право, выдумал право. Он возвращается в постель, а кадры фильма идут вновь и он видит, как его Анна толстая красивая баба еврейка не найдёт себе места в Москве, бегает по всяким выставкам, ночевать ей негде, и вот какой-то приятный блондин приглашает её. Идите, мол, ко мне, ляжете с моей мамой в комнате, а я в другой. Анна идёт, а мамы нет, и она хочет уйти, а тот не пускает, и тогда она борется с ним, а он выкручивает ей руку. Этого она никогда не выдерживала, и всё кончается половым актом. А она месяц не была с мужчиной, месяц не была, и ей становится хорошо там у неё всё мокрое, всё хлюпает, когда они совершают это. Потом она плачет, хочет уйти, но он говорит: «Уйдёшь утром». И снова тянется к ней. Утром она уходит, а он усмехается и говорит: «Адрес знаешь. Приходи, Аня, если негде будет ночевать».

Лимонов Эдик открыл глаза. Сколько уже прошло, как он её знает. Где-то с конца октября 64 года. Значит, почти четыре года знакомства. А живёт он с ней с какого с 19 января 65 г. Живёт. Спит.

«У всякого стихотворения…»

У всякого стихотворения своя собственная законченность внутри себя. И какие тут могут быть отыскивания предшественников и влияний. Настоящий поэт возникает с того момента, как у него появляется эта законченность. Тогда ты смотришь — и всё на месте, и нет невнятных строчек и нет лишних строчек и нет неопрятных слов, и всё плюсуется, а не взаимоуничтожается. Всякая буковка состоит на службе. И вот я и у себя замечаю тот момент, тот перелом, когда стали появляться эти законченности в стихах. Мне теперь совершенно наплевать, и что мне эти упрёки в похожести. Когда я знаю, что у меня существует такое стихотворение и такое и ещё такое. Потому я и поэт, что есть у меня эти законченности, эти шарики бытия, кусочки, миниатюрки бытия моего.

«Без чёрных чернил никак не обойтись…»

Без чёрных чернил никак не обойтись. Привычка писать чёрными заранее отвращает меня от писания всякими иными чернилами. И это плохо, и всё плохо, пока не будет жены со мной, я ничего не напишу путного. Сие я понял. Если она не приедет первого (последний срок), я чего-нибудь куда-нибудь себя перемещу. Страшно. Написано это 26 июля ночью.

«Было всё летом…»

Было всё летом. Я сидел на скамеечке в городском парке под вечер. Подходит Иванов Леонид, которого я не очень-то долюбливаю. Он мне безразличен. Сел рядом со мной. А в руке узелок. Что, говорю, в узелке. Череп, говорит, в узелке. Покажи. Развязал белую тряпку. Действительно, жёлтый череп с двумя пружинками — нижняя челюсть прикреплена. Чей череп-то. Почём я знаю — отвечает. Очевидно, женщины, вон лоб какой узкий и надбровные дуги слабо выражены. А зачем тебе череп. — Рисовать буду — хочу всё начать сначала. Правильные анатомические рисунки надо научиться делать. Иванов так мне отвечал.

Было всё летом. Чернь проходила и открывала на череп рты. Все открывали. А он тихонько лежал между нас на белой тряпочке и молчал. Иванов — он рисует — недавно ушёл с работы. Почти два года женат. В его большой комнате на красном диване ему не холодно с Ниночкой. Иванов он умный. Когда-то я слушал его, разинув рот. Много стихов он знал на память. Но я упрямей и много работал. Когда он только болтал. Я теперь живу в Москве в маленькой комнатушке, плачу за это большие деньги. У меня толстая красивая жена, та же самая, что и в Харькове и она старше меня. Нам голодно. И это сейчас в период всеобщего благоденствия. Я пишу стихи, но всё чаще и чаще мне хочется жить, и тогда я бегаю по знакомым, пью с ними. Просто гуляю.

Сейчас я приехал в Харьков отдохнуть. Тихо сижу на скамеечке. Рядом молчит Леонид Иванов. А между нами спокойно лежит череп. И солнце светит.

«Однажды один человек…»

Однажды один человек невысокого роста среднего скорее роста по нынешним временам — 1 м 73 см ехал в одном городе в троллейбусе. Ехал он вечером в новый район, где жили его родители. Там он остановился. Остановился на жительство, ибо приехал он из столицы, где обитал вот уже несколько лет. Ехать в троллейбусе было очень скучно. Человек всегда сетовал на себя и думал, что мог бы он остановиться в центре, а не в этом пресловутом новом районе, что ему там было бы удобнее. Ведь все его друзья жили в центре, и он раньше жил там с женой. А теперь вот жена осталась в Москве. А он тут уже около месяца. И давно ему хотелось встречи с женщиной какой-нибудь загадочной особой, а впрочем, даже не загадочной, а просто с милой девушкой, женщиной ли.

Едет он так и думает. Очень надо сказать лениво и от скуки начинает оглядываться, рассматривать людей. Все лица, как он уже замечал, топорные, ленивые, разбухшие какие-то, то же и фигуры, и одежда тоже.

Человек стал думать о том, что всякий район имеет своё лицо. И один, например, гораздо аристократичнее, например, район, где ходит троллейбус восемь.

Так вот он сидел думал и увидел внезапно карлицу. Совершенно маленькую девушку, которая села на переднее сиденье. Да, карлица. Вот бы с карлицей познакомиться, подумал он, усмехаясь. А карлица смотрела в окно, и у неё был нормальный профиль. А когда она повернулась случайно анфас, человек увидел, что она почти красива. И волосы чёрные, и в серьёзной женской причёске. Только мала. А чего я усмехаюсь, ведь она хороша, очевидно, девушка ещё, трепетная, наверное, а уж тайн у ней. Вот искал — пожалуйста, подойди и поговори. Ты ведь красноречив. Сумей заговорить её, чтоб не испугать. Можно предполагать, что она сама купила себе квартиру, у неё тонкое лицо, очевидно, она окончила институт, и вот она маленький самостоятельный человек. Напросись к чаю, ещё не позднее время, или же вообще в гости, хотя бы назавтра. К ней ведь явно не часто пристают мужчины. Ну, что же тебя удерживает? Спрашивал себя человек.

Ты придёшь, будешь с ней говорить, говорить, а она не поймёт, в чём дело. Будет гореть тусклый свет. Ты скажешь, что не любишь яркого. Потом ты её поцелуешь и скажешь ей, что ты пришёл, что ты видел её много раз, что ты втайне следил за ней, и вот сегодня решился подойти. А она станет убегать, а ты поймаешь. А она начнёт плакать, плакать. Зачем Вы смеётесь надо мной. Природа наградила меня неподходящей оболочкой… Уходите. А ты не уйдёшь…

Но она, маленькая девушка, встала и пошла к выходу. А человек остался. Вот она вышла в темноту. А человек сидит. Эх ты, ругает он себя — а ещё писатель. Через двадцать минут он был дома. Родители спали. Он тихо поужинал на кухне и сел в своей комнате писать рассказ, как некто Юрий Смирнов познакомился в троллейбусе с очаровательной женщиной маленького роста и остался с ней на всю жизнь.

«Двадцать шестого числа он написал ей письмо…»

Двадцать шестого числа он написал ей письмо. Мол, сил моих нет. Ты там живёшь неустроенной жизнью. Неизвестно где ночуешь, и как ты себя ведёшь, я не знаю. К тому же не пишешь писем. Каждую ночь мне является твой образ, и ты видишься мне голой с мужчиной, делающей то самое последнее, что можно только мне и тебе. Ты прости, ты прости, но ты приезжай. Двадцать седьмого он отправил ей деньги на дорогу, и он стал ждать. Никуда он не выходил, только на балкон, читал и ждал, когда окончится день. Тридцать первого её не было. 1-го тоже. 2-го и 3-го тоже. Он встал четвёртого поздно. Посидел на балконе на солнцепёке и смотрел пристально на свои руки. Затем взял все свои рукописи за последние два года. Листки, исписанные очень мелко и плотно, заключались в трёх папках. Сложил он это в портфель и пошёл. Там, где была лесополоса, он их вынул, положил на землю и поджёг. При этом плакал. Затем ушёл и пришёл к реке. Тут ему ещё раз вспомнилась вся она — его жена на протяжении более чем трёх лет. Крупная красивая женщина с мягкой большой грудью, очень вся вспомнилась. Он сложил свои вещи с себя на песок. В карман положил записку, а потом убрал её и, написав, «Я ухожу» на другом листке, положил эту. Да, достаточно, а то всегда они разглагольствуют. Самоубийцы.