что шумно даётся ему.
Всегда ему слава и деньги
Теперь и она — всё к нему
притихла… лежит и его обнимает
За что только — я не пойму.
Когда возвращались с гулянки,
я стукнул её кирпичом
она тут упала сказала пропала
беременна я Петром
и с ясной улыбкою силы
она умерла в пыли
и месяц тогда золотисто
её осветил мне живот.
«Я запомнил в страстных линиях прекрасных…»
Я запомнил в страстных линиях прекрасных
плоскую свою и молодую жизнь
Нет, не я один и потопа́л, и плакал
возводил и грех, и в доблесть заходил…
Это всё потом, когда и стол сгниёт мой
а не то, что руки, руки будут пыль
Пожилой историк и красотка дева
скажут в моей жизни было чем играть.
Был он весь бурлящий, был он пережиток
времени того, когда искали царств и королевских ручек
Был он подлый тонко, так что до улыбки
до святого смеха, до виселицы в рост.
между кресел новых с старыми людьми
проклинал певал и громче всех
мой читатель поздний — ничего не знаешь
Ах, какой красивый, ах, какой я был…
«Скучное счастье тебя посещает…»
Скучное счастье тебя посещает
брат мой возлюбленный Пётр
Ваша супруга пред вами гуляет
утром в сверкании бёдр.
Ваша рубашка лежит на вас гладко
Ваша причёска бледна
Но из двоих кто из братьев лучше
то, несомненно, я.
Этого брата ничто не терзает
и не ведёт по утрам
Этого брата лишь смерть посещает
больше никто и к гостям.
«Дело было сотое… по́ снегу бежало…»
Дело было сотое… по́ снегу бежало
четверо замученных высохших людей
Ах, откуда, братцы, вы — ноги почернелые
Братцы, вы ж не старые, чтобы были белые
Ой, мы нет, не белые
мы, конечно, красные
только мы опасные
тем, что литера́торы
нас заткнули первого
вынули десятого
переслали вот сюда
одиннадцатый год.
«В этих икрах в чулочной ткани…»
В этих икрах в чулочной ткани
заключается польза мужчин
и отсюда идут, и сюда
без конца, без вины, без следа.
Молоды моряки кораблей
их чаруют остатки лучей
и у женщины этой в дому
я назавтра её обниму. 
