Обречён и я уже давно
Вызывать усмешки на губах
И недоумение вопросов
И тоски…
«Что такого случилось…»
Что такого случилось
Это не событие большое
Под крышей жёлтых дождливых туч
Наклонились чьи-то глаза над тобою
Испускали мёртвый пугающий луч
Нет… Ты просто перестала быть ребёнком
На серой стене кто-то нарисовал
Белым мелом жалобного котёнка
И под дождём котёнок дрожал
Потом остроносый подошёл Буратино
Постоял у стенки, воду отряхнул
И в ближний переулок
В чьи-то окна
Заглядывать побежал
Там за каплями были голубые лица
Наклонялась голова, прикасались руки
Нам остаётся под дождями злиться
Белому котёнку, Буратино и мне…
Прислонённому к стенке…
Мокрый город провожал прохожих
Редких прохожих глубью зеркал…
«Драма серой тусклой жизни…»
Драма серой тусклой жизни
И дождей гудящих вечно…
Чёрной слякоти и камня
Источающего воду
Обними меня руками
В непогоду…
Обними, прижмись теснее
К мокрому плащу
Ведь всему, что сам умею
Я тебя учу
Как ходить жалеть, маячить
Никнуть в темноте
Наша клетка
Тесный ящик
Дождь нелепый и незрячий
Кольца теней от ветвей…
Белозубые улыбки
Нам далёких, недоступных
Чьих-то скромных дочерей
Девять тетрадей (1968–1969)
Первая тетрадь
«А бабушка моя была прелестница…»
А бабушка моя была прелестница
Бывало в кружево закутается вся
выходит вниз… и винтовая лестница
и плечи полоумные дрожат
А бабушка была средь кавалеров
И вечно кто-то подарки подносил
и руку надушенную хватал
и её рьяно целовал
И милый этот образ бабушки
во мне не трётся никогда
и помню эти руки бабушки
и как над ней горит звезда
В тазу ли моет голову она
иль пьёт шипящий чай
всё грустию и прелестью полна
И страшно далека… 
