Захар Прилепин – Полное собрание стихотворений и поэм. Том II (страница 193)

Я руки жал красавицам, поэтам, Вождям народа — ни одна рука Такого благородства очертаний Не заключала! Ни одна рука Моей руки так братски не коснулась! И, видит Бог, никто в мои глаза Не заглянул так мудро и глубоко, Воистину — до дна души моей.

Лимонов переделывает «обезьяну» в «мартышку» (что более верно) и главный мотив: у Ходасевича был резкий переход от любования зверьком к началу Первой мировой войны (и определённая закономерность этой войны), у Лимонова же — скорее возвращение «мартышки» из эмиграции.

Думаю — плывёт мартышка Глупая мартышка в чёрном трюме В том стальном и пахнущем заводом И безвыходностью что когда-то Я в себе немыслимо носил.

И тут этот образ можно трактовать как самоощущение поэта, вынужденного жить во внутренней эмиграции; или же — как яркий животный образ (подмеченный Ходасевичем), который отвечает за сродность лимоновской безвыходности внутри советской культуры и невыносимости жизни за границей; или же — самого Ходасевича, возвращающегося к советскому читателю.

В нашем литературоведении принято считать, что Ходасевич появился в советском самиздате на рубеже 1940-х — 1950-х годов. Лимонов в этот период вряд ли бы заинтересовался его творчеством. А вот в начале и середине 1960-х, когда и сам стал писать стихи, — вполне.

Об этом есть свидетельство в романе «Молодой негодяй» (1986), где воспроизводится первое знакомство с творчеством поэта-эмигранта: «До трех часов ночи стоял Мелехов с книгоношей на трамвайной остановке и читал ему стихи. В ту снежную ночь конца 1964 года впервые услышал книгоноша имена Хлебникова и Ходасевича. Имя Андрея Белого. И, может быть, еще с дюжину не менее славных имен. Давно ушел на Салтовку последний трамвай, а сын дворничихи Мелехов все просвещал неофита, удивляя его огромностью мира культуры, просторной высотой его светлого здания-храма. И мудрые речи Василия Васильевича Розанова услышал в ту ночь сын маленького советского офицера. Узнал о людях странных, смешных, больных, талантливых и безумных, о лучших русских, вот уже полстолетия оттесненных посредственными русскими во тьму малодоступности».

Этот отрывок из романа очередной раз доказывает, что мы верно датируем амбарную книгу «Микеланджело», он же показывает эволюцию поэта от подражаний Блоку, Есенину, Гумилёву к знакомству с творчеством Ходасевича и направлению «художественного почерка» в иную поэтику и, наконец, к выходу на Хлебникова и обэриутов и формированию собственного узнаваемого стиля (см. первый том настоящего издания).

В зрелые годы Лимонов тоже не забывал Ходасевича. В предисловии к поэтическому сборнику «Атилло длиннозубое» (2012) поэт обратил внимание читателей на важную для него преемственность: «А ещё Лимонов может напомнить Гумилёва, а ещё Ходасевича, а ещё Кузмина. Потому что он подсознательно продолжает эту аристократическую ветвь русского поэтического классицизма, оборвавшегося со смертью Ходасевича в эмиграции и со смертью Кузмина в России».

30 декабря 2017 года Лимонов у себя в ЖЖ написал следующее: «Проснёшься под утро — хорошо, холодно, и только вода взбулькивает в трубах изредка, отчего вспоминаются строки Ходасевича:

“Должно быть по трубам бежать не легко… В такой темноте и такой тесноте…”

В декабрьской темноте перед самым Новым Годом только о поэтах и строках стоит думать ранним утром.

У нас Ходасевича плохо знают, а между тем “Европейская ночь” — шедевр.

“Зачем ты за пивною стойкой, пристала ли тебе она, Здесь нужно быть девицей бойкой, ты ж некрасива и бледна. С какоё-то розою огромной у нецелованных грудей, а смертный венчик самый скромный, украсил бы тебя милей <…> Лежать бы в платьице измятом, Одной, в березняке густом, и нож под левым, лиловатым, ещё девическим сосцом…”

Русские стихи — это наша коллективная русская душа. Самое красивое, что в нас есть».

Возвращаясь к центральному образу — к мартышке, — надо сказать, что и стихотворение «О мартышке в ледяной погоде…» явно является отголоском лимоновских раздумий:

О мартышке в ледяной погоде О замёрзшей… Нет я не могу об обезьянах Не понять мне узкий лобик Если даже рядом человека Трудно мне и тяжело осмыслить

Отсюда можно предположить, что все наши трактовки центрального образа, связанные с размышлениями поэта об эмиграции, ещё раз подчёркиваются этим стихотворением: невозможно представить себя в иной, капиталистической реальности, находясь внутри СССР. И важно подчеркнуть, что уже в середине 1960-х, живя в Харькове, Лимонов задумывается об этом.

«Я горький бессловный стёртый неудачник / Маячил в мире сыпал слова / Иногда меня женщины занимали / И останавливали на немного / Иногда бывало и счастье / Тонкое тёплое пятно на полу / Я старался вызвать у вас участье / Но вы отворачивали скулу…». В принципе, эти строчки можно тоже назвать по-своему пророческими: здесь угадываются и биография Лимонова, и точно прописанные отношения с женщинами, и самоопределение, которое позже отразится в книге «Дневник неудачника, или Секретная тетрадь» (1977): «Среди других народов поселяются обычно неудачники. Великое и отважное племя неудачников разбросано по всему миру. В англоязычных странах их обычно называют “лузер” — то есть потерявший. Это племя куда многочисленнее, чем евреи, и не менее предприимчиво и отважно. Не занимать им и терпения, порой целую жизнь питаются они одними надеждами… Следует отметить одну характерную особенность — мужчины и женщины этого племени, добившись успеха, с легкостью отрекаются от своих, перенимают нравы и обычаи народа, среди которого к ним пришел успех, и уже ничто не напоминает о том, что некогда принадлежали они к славному племени неудачников…»

«А может положат вновь / В больницу для слабонервных / В объятия докторов… / Или уйду по подъездам / Проклятые песни петь / По целым неделям нетрезвым / И прямо в глаза не смотреть / Я бросил бы вас всё равно / Красивая мамина дочка / И мама была права…». Эти строчки обращают нас к истории попадания молодого Эдуарда Савенко в харьковскую областную клиническую больницу, в народе именуемую «Сабуровой дачей». Из-за несчастной любви и подростковых переживаний поэт решил порезать вены. Его вовремя нашли родители и отправили в «Сабурку».

В романе «Молодой негодяй» (1986) вся эта история подаётся следующим образом: «Когда Эдуард лежал в буйном отделении, она приходила часто, смешная, энергичная, веселая, под окна, и они переговаривались через форточку. Валька кричала ему: “Не грусти, Эд, тебя скоро выпустят!” Несколько буйных, наглядевшись на рослую, крупную Вальку, отправлялись в кровати онанировать. Первое время Зорик — еврей-психопат — глава мафии в буйном отделении (в мафию порезанного Эдуарда быстро и охотно приняли. Да, читатель, и в сумасшедших домах люди создают мафии!) и его ребята разбегались вслед за онанистами, чтобы дать им каждому минимум по шее “за осквернение образа любимой девушки нашего друга”, как выражался Зорик. Потом Эд перестал обращать внимание на такие пустяки, а Валька стала приходить все реже и реже. За все время, пока Эд лежит в “спокойном” отделении, она еще не пришла ни разу. Грустно.

Неизвестно, впрочем, перерезал ли он себе вены именно из-за Вальки. Трудно сказать, почему он это сделал. Расставаясь с ней в вечер, предшествующий “той” ночи, в ответ на ее реплику: “Увидимся завтра, да?” — он почему-то ответил: “Если завтра еще будет…” Почему он так сказал? Может быть, ему показалось, что Валька сделалась к нему равнодушной? Родители Вальки старались тогда разорвать их связь. Отец и мать Вальки приходили к его родителям. Угрожали, кричали… Дегенераты. Раиса Федоровна нашла родителей Вальки вульгарными.

Капитан Зильберман вызвал его к себе в детскую комнату милиции и предостерег его от связи с несовершеннолетней. “Если подполковник Курдюков захочет, он сможет посадить тебя в тюрьму, — сказал Зильберман. — Я тебя предупреждаю по старой дружбе, Эдуард. Потому что знаю тебя уже восемь лет… Что тебе, мало совершеннолетних девушек на Салтовском поселке?” — поинтересовался Зильберман.

— Да Валька совершеннолетнее самых совершеннолетних, — возмутился Эдуард. — Она крупнее старшей сестры Виктории. Она рано созрела.

— Ты прав, — неожиданно согласился Зильберман. — Я на твоей стороне. Я ее видел. Она очень крупная девочка с развитыми формами женщины. Но закон есть закон. Ей только четырнадцать лет. И закон строго карает за связи с несовершеннолетними.

— Я сам несовершеннолетний…

— Увы, уже нет, поэт, — улыбнулся Зильберман, и его усики чуть приподнялись под длинным носом. — Восемнадцать тебе исполнилось, если не ошибаюсь, в феврале. Ты уже не малолетка. Ты даже не имеешь права сидеть в моем кабинете. Тобой должен заниматься общий взрослый отдел. — Зильберман, довольный, отклонился на спинку стула. — Это Валентиной Курдюковой я занимаюсь по просьбе ее родителей, а не тобой, — Зильберман побарабанил пальцами по столу».

Вносит дополнительных красок в эту ситуацию одно из предыдущих стихотворений:

Ну что же — два года Успокоен… лишь изредка расшевелит Меня вдруг ваше появленье И в память прошлого — смущенье На пыльном теле плит… Тогда я поклонюсь неловко И по забытому — губами Скажу «Салют» Ответишь робко…