был свидетелем происходящего,
хоть бы Наташу, хоть бы горе принесло
Разве ж я могу рассчитывать, чтоб меня одной
бутылкою смело.
«Имеет то место нетвёрдую почву…»
Имеет то место нетвёрдую почву
Покрыты водою растениев корни
Облеплены тополи низкие массой
тяжёлых ночных насекомых из класса
тянущих по трубочке кровь из людей
В надвинутом небе как будто злодей.
На голые ноги приходит орава
и ест. И смородина чёрная справа
и ешь её ягоды це́лую се́мью
съедаешь, а тут и выходит Луна.
Она так и знает тебя как едока
её чёрносмородиновых полей.
Много сот метров этой равнины — трясины,
а я нахожусь у её сердцевины.
И боже, чтоб знал я её магазин
Ногой не коснусь сих проклятых низин.
«Тридцать три недели…»
Тридцать три недели
ничего не пишет
Возглас сохраняет
посереди себя
Встанет в полвторого
ходит, стучит, дышит
Стул роняет на пол
Ударяет в дверь.
Легко собирался
Пожить да отшиться
Поховают будто бы
а ты есть живой.
Вижу, не получится
Придётся убиться
Вечные вопросики
чудят надо мной.
«Кто же имел железный язык…»
Кто же имел железный язык
лету вдруг скажет: «Конец твой пришёл».
Лето испуганно сразу уйдёт
красным и жёлтым мелькая плащом.
Утром на площади старый кирпич
будет покрыт беловатою слизью
В ватной одежде крестьянский старик
сонно поедет на серой телеге.
Милый малыш из вторых этажей
перебежит запотевшую площадь
из переулка зевая, шурша
выйдет закутанный старый аптекарь.
«Часы стучат, толкая его плакать…»
Часы стучат, толкая его плакать
Он сел под деревом, помяв костюм
А дерево густое, расписное
И в дерево был вложен ум.
По той же ткани тонкому жилету
Скользит забегший муравей степняк
Заулыбавшись как больная в банках
Старухин вылепил себе лицо.
Печётся солнцем голова седая
и пыли ком летая опустил
кусок себя на отворот и брюки
ботинок серым пеплом заложил.
А он в часы подставивши до уха 
