Захар Левин – Проклятие двух семей (страница 10)

– Дядя Уильям! – Он дважды выкрикнул эту фразу, колотя в дверь кулаками.

Спустя минуту сонное и одновременно обеспокоенное лицо Уильяма показалось в дверях. Его освещала лампадка, а из-за его спины выглядывала Фрея. Она без каких-либо слов поняла все, о чем молчал встревоженный Николас. Его частые вздохи с паром изо рта заставили ее поторопиться. Она решительным жестом ладони безмолвно приказала мужу оставаться дома и накинула поверх ночной сорочки первое, что попалось под руку. Они бегом пересекли несколько улиц деревни. Николас молчал, полностью доверившись этой женщине. Она привела его к старому дому неподалеку от церкви. Приземистый дом слегка заваливался набок от ветхости, а стены местами покрылись мхом. Прозвучало несколько постукиваний по стеклу, после чего в доме загорелся маленький огонек. В темной тишине прозвучал протяжный скрип двери, за которой оказалась повитуха Гваделупа. Она держала в руке лампадку и окинула посетителей взглядом. Ее круглое и мягкое лицо вывалило овальный подбородок через узелок веревочек черного чепца. Она смотрела на Николаса взглядом человека, который долго и смиренно ждал часа неизбежной встречи. И вот, когда она наконец состоялась, на ее лице было написано: «Ну что ж, пора». Она взяла черную накидку с капюшоном и торопливо перешагнула через порог с лампадкой в руке. Огонек колыхался от ковыляющего бега старухи, отражаясь в стеклах домов.

Их шаги ускорились, когда крики матери Николаса стали слышны с улицы. Женщины влетели в комнату, захлопнув дверь пород носом Николаса. Он успел в полумраке разглядеть заплаканное лицо матери, скорченное от адской боли. Он схватил себя за голову и устремил взгляд вверх. После глубоко вдоха он провел ладонями от лба к затылку, пригладив волосы назад. Николас затоптался на месте под очередной стон матери. Он тряс конечностями словно бегун, разминающий мышцы перед стартом. Наступившая тишина подействовала на него как неприятное известие, получив которое, человек обычно отходит в сторону, садится на пол и прячет свое лицо в ладони. Пронзительные вздохи за дверью заканчивались свирепыми выдохами. Николас скрутился в клубок и трясся всем телом. Он напоминал бездомного сироту, замерзающего на улице. По его запястьям потекли слезы, он смахнул их на пол и крепко обнял свои колени. Следом за каждым выкриком матери он перекладывал голову то на правую, то на левую щеку, подтягивая под себя ноги. Коленный сустав хрустнул от силы его рук, и он вытер лицо рукавами. В темной тишине дома пронесся тихий материнский плач. Он больше не прерывался никакими другими звуками, а нарастал с каждой минутой застывшего момента. «Если мама плачет, значит она жива, но почему она плачет…» – пронеслось в его мыслях. Пораженный внезапной догадкой, он начал качаться вперед-назад. Выдыхая приглушенные рыдания, он больно укусил себя за запястье. В его мозгу возник мощнейший импульс, подкинувший его на ноги.

– Пустите меня! Что с моей мамой!?

Его вопль с плаксивой хрипотцой напомнил женщинам о его присутствии за дверью. Повитуха взглядом указала Фрее на дверь. В следующее мгновенье дверь резко распахнулась, и красное свирепое лицо Николаса осветилось лампадкой.

– Уходи! Нельзя! Быстро уйди отсюда! – Завопила Гваделупа.

Фрея захлопнула дверь перед его лицом и подпирала ее спиной. Николас со всей силой юности ударил кулаком в дверь, отчего Фрею немного толкнуло вперед к изножью кровати. После были слышны его частые шаги сначала в доме, а потом за его пределами. Он забежал в сарай и упал на колени. Остаток чувств вырывался наружу, не давая ему встать на ноги. Его плечи тряслись при каждом вдохе. Слезы капали на пол, стекая с подбородка. В эти минуты он недоумевал, как жизнь может быть так несправедлива. Почему в этом мире есть те, кто все теряет, и те, кому все сходит с рук? Для чего в нем существуют ведьмы, от которых одни беды, и почему эти беды взвалились на его хрупкие плечи? «За что?» – прошептал он и ощутил соленый вкус на губах. Он поднял взгляд и сквозь пелену слез увидел висевший на стене старый отцовский арбалет.

***

Утро было пасмурным. Сырой ветер шелестел желтыми листьями. Кривые и черные от дождя ветки деревьев ритмично склонялись от порывистого ветра. Редкие капли дождя словно случайно выпавшие из грозовых туч падали в желтую россыпь слипшихся листьев. Грибные шляпки то там, то здесь протыкали лимонно-желтый ковер. Пение птиц заменилось частым карканьем ворон, и они, мокрые и грязные, прыгали по желтизне листьев и с интересом разглядывали торчащие грибы. Николас сидел в церкви на первой скамье перед алтарем. Его металлическое лицо не выказывало никаких эмоций. В его взгляде не было ни единого намека на замешательство. Он был полон решимости, словно мудрый воин, познавший истину в том, что не на все вопросы можно найти ответы. Воркование голубей на крыше изредка прерывались потоками ветра. Время от времени звучал стук капель о крышу церкви. Николас продолжал всматриваться в распятье Христа, сочетая в своем взгляде отчаянное безразличие и решительную уверенность. Так смотрит человек, которому нечего терять. За его спиной скрипнули петли, священник застыл в дверях, остановив взгляд на Николасе.

– Как тихо ты вошел, я даже не заметил. – Голос звонко отразился от стен и затерялся под крышей церкви.

Николас промолчал.

– Давно ты здесь? – Стоя по правое плечо от него, спросил пастор.

Николас спустя несколько секунд бросил испытующий взгляд на священника и повернулся обратно к распятью.

– Что ж, не буду мешать твоей молитве, – обронил Уолтон и прошел мимо него.

– Святой отец, – уверенно и спокойно прозвучало за его спиной, Уолтон остановился, – в какой момент человека можно считать убийцей? Когда он задумал деяние или когда уже совершил его?

Священник, стоя перед распятьем, медленно повернул голову в сторону парня.

– Убийство может быть совершенно по неосторожности…

– Ответьте прямо, – перебил Николас, не желая тратить время на пустую болтовню.

Священник повернулся к нему.

– Убийца – это человек, который позволяет себе брать ответственность за то, что находится под властью Всевышнего, оспаривая Его решение.

– То есть убийство начинается с мысли? – Николас указал пальцем на свой правый висок.

Уолтон ничего не ответил. Его глаза стали внимательнее, и он уверенно смотрел в лицо Николаса.

– А как Всевышний карает убийц? – Николас слегка сузил веки.

– Откуда нам знать, может, воля убийцы была вовсе и не его воля? – Священник направил на Николаса взгляд поверх очков.

– Чья же тогда?

– Не нам решать, когда для человека будет пробит последний час и его миссия на этой земле будет завершена.

– Разве у моего отца была какая-то миссия? – В тоне Николаса проступало озлобленное возражение.

– Николас, дьявол испытывает тебя, подселяя в твой разум мысль о таком страшном деянии. Не вздумай поддаваться ему.

– Вы хотите сказать, что дьявол подталкивает меня на убийство его самого!? – Голос повысился еще на тон.

– Сын…

– Не называй меня так! – Взорвался Николас, подскочив на ноги, – только один человек остался на этой земле, имеющий право ко мне так обращаться, и это точно не ты!

– Месть не избавит тебя от страданий и не вернет отца. Познав это после содеянного, ты будешь страдать еще и том, что взял на себя такой грех!

– Не мне вам рассказывать о том, что Его пути неисповедимы.

Николас быстро развернулся и покинул церковь широким и торопливым шагом. Его шерстяная накидка развевалась за спиной. Священник опустил взгляд и неодобрительно покачал головой. Входная дверь закрылась с грохотом, распугав голубей на крыше. Хлопки крыльев прозвучали под куполом церкви. Десятки огоньков церковных свечей синхронно качнулись и замерли, изредка потрескивая. За дверями он столкнулся с Агнессой. Ее лицо трепетало, словно она этим утром узнала о его тайной смертельной болезни. Она смотрела на Николаса, но Николаса больше не было. Было ледяное лицо, которое глядело сквозь нее, взглядом от которого образуется корка льда в лужах.

– Николас, – прошептала она.

Она осторожно обняла его, но ответного жеста не последовало.

– Николас, мне так жаль, прими мои соболезнования. – Прозвучало возле его левого уха.

– Хорошо. – обронил он.

Он ответил: «Хорошо», но она отчетливо услышала: «Мне плевать». Она отпрянула от него и всмотрелась в его лицо. Она не узнавала его, вот вроде он перед ней, но это не он. Скорее это идеальный двойник, но не Николас.

– Мне надо идти, извини, – произнес он и отстранился от нее.

Агнесса потерялась в своих чувствах, ей стало обидно из-за его холодности, но его ведь можно понять. У него столько горя в жизни! «Но почему он не проживает его и не дает мне помочь ему заполнить эту пустоту?» – подумала Агнесса. Она проводила его взглядом, вытерла слезы и толкнула дверь церкви.

К полудню проливной дождь накрыл деревню. Десятки вьющихся струек дыма вытянулись в темно-синее небо. От тяжелых дождевых капель в лужах образовывались пузыри, обещая обильные осадки. Было безветренно, и некоторые из мужчин сидели на верандах своих домов. Они курили трубки и смиренно наблюдали за улицами деревни. Собаки лежали у хозяйских ног, положив свои морды на пол. Женщины торопливо снимали с веревок постиранное белье и, запинаясь о бегающих под ногами детей, бежали с тазиками домой. Уильям закурил трубку. Пес заскулил у него в ногах, и он успокоил его ласковым словом, потеребив за ухом. Медленно потягивая трубку, он всматривался в окно дома Ведьмы. Уильям словно под гипнозом не сводил с него взгляд и время от времени подносил трубку к губам. Он внимательно всмотрелся в разбитое Вальтером окно. Через него была видна комната, окно которой выходило на окраину деревни. В течение нескольких минут он фокусировал свой взгляд на этом окне. На мгновенье ему показалось, что он покинул свое кресло на веранде и приблизился к дому. Шум дождя пропал из его сознания, словно он нырнул под воду. Противный фоновой звук зазвучал в его мозгу, и в окне дома ведьмы резко прошмыгнул темный силуэт. Уильям дернулся на своем кресле, отчего пес в его ногах подскочил.