Йёрген Теодорсон – Зверь в Ниене (страница 4)

– Опознаём, это йомфру Ута, дочь шорника, – ленсман знал не только всех крестьян на своём участке и в деревнях поблизости, но и каждого горожанина с его детьми, если они доросли до того, чтобы имело смысл обращать на них внимание.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Клаус Хайнц, который снимал угол в доме на Средней улице, по соседству с Тиллем Хооде.

Королевский фогт вздохнул. Он не знал, как подступиться к делу, да и не хотел за него браться. Жестокое убийство пятнадцатилетней девушки было совсем не то, к чему Сёдерблуму хотелось бы иметь касательство.

– Как же она там оказалась? – спросил королевский фогт без всякой надежды.

– Чтобы узнать, как она там оказалась, мы должны узнать, почему Ута оказалась на перекрёстке посреди ночи, – рокочущий голос бургомистра Грюббе звучал как речь человека, у которого во рту ворочаются камни. – Почему именно на той стороне? Зачем она явилась на перекрёсток? Девицы ночью не ходят по лесу.

– В грозу, – добавил письмоводитель Хайнц.

– Она с кем-то встречалась, – упавшим голосом предположил кронофогт.

– С мужиком, – деловито заявил ленсман Штумпф. – Который отвёл её за село с тайной целью и убил.

– А следы? – с унынием вопросил Сёдерблум. – Там были следы?

– Размыло, – сказал ленсман.

– Вчера был дождь, – кивнул фогт.

– И сегодня будет, – согласился ленсман.

– К вечеру, – уточнил фогт.

– Да и завтра тоже, – с важностью признал ленсман.

Бургомистр юстиции достал из кармана фигурку на цепочке. Она качалась над столом в поставленной на локоть руке, и все смотрели на неё, а потом невольно – в глаза Карла-Фридера Грюббе.

– Украшение в виде змея вряд ли могло принадлежать православному. Это очень старое украшение. Что вы думаете, ваше преподобие?

– Сомневаюсь. Скорее нет, чем да. Нет, не могло даже в качестве семейной реликвии, – пастор свёл над столом пальцы и, внимательно посмотрев на бургомистра, окинул взглядом присутствующих, обращаясь ко всем: – У ортодоксов змея однозначно символизирует Врага рода человеческого, и никто из Спасского православного прихода не стал бы держать дома подобное украшение, не говоря уж о том, чтобы носить его или дарить кому-то. Не оспаривая мнение герра Штумпфа, чей опыт и проницательность заслуживают нашего глубочайшего почтения, должен выразить сомнение в возможности владения этой вещицей кем-то из спасских мужиков. Но это не значит, что мы не можем рассматривать их участие в этом деле априори, – добавил он.

– А из других деревень на Хирвисаари? – спросил бургомистр.

– Там все православные, – сказал ленсман.

– Зачем она туда вообще поехала, да ещё так долго шла пешком? – спросил Хайнц.

– И кто её перевозил? – фогт Сёдерблум чувствовал себя виноватым, не проявляя участие в расследовании.

– Я поговорил с паромщиком и лодочниками на обеих переправах, – сказал письмоводитель. – Они не видели йомфру Уту.

– Надо опросить мужиков из Спасского и всех, кто живёт на берегу, – приказал бургомистр ленсману.

– Займусь, – кивнул Игнац Штумпф.

– Или это были моряки с корабля.

Взгляды присутствующих обратились на проницательного письмоводителя Хайнца.

– Эта вещица вполне могла висеть на шее какого-нибудь голландца или датчанина, – согласился бургомистр юстиции.

– Моряки? – переспросил кронофогт.

Клаус Хайнц вздохнул и объяснил подчёркнуто деликатно:

– Мы прямо скажем, что йомфру Ута рано созрела и не очень хорошо себя вела.

– Вы знали? – спросил пастор Фаттабур.

– Лично я над нею лампу не держал, но догадывался, – ответил Хайнц. – Мы же соседи. Я видел, как она расцветает. Кроме того, слухи. Соседи поговаривают, хотя я вынужденно избегаю общения с ними, много времени уделяя делам магистрата.

– Вы не общаетесь с соседями? – спросил пастор с обезоруживающей наивностью.

– Мы состоим в нашей церковной общине, как все благочестивые люди евангелической веры, любящие ваши проповеди, – елейным тоном ответил Клаус Хайнц. – Мастера с подмастерьями давно готовы завести свою общину, чтобы внимать проповедям от одного пастора, близкого к своему кругу. Они подавали прошение на имя Её Величества, чтобы им прислали священника с их родины, и даже собрали деньги на возведение кирхи, но их просьба не была удовлетворена. Вы же знаете, ваше преподобие. Я сам писал ходатайство Её Величеству королеве Кристине, хотя не являюсь сторонником общинного размежевания.

– Вы совсем не общаетесь с соотечественниками? – уточнил пастор.

– Мы не со… – начал Хайнц.

– Они же с севера, – ответил за него бургомистр юстиции, удивлённый, как можно не понимать столь очевидных вещей. – Беседа с висмарцами и жителями острова Пёль не способна радовать сердце приличного человека. У них отсталые нравы, а те мысли, что иногда возникают, они способны выражать только на платте. Их могут понимать голландцы, но не просвещённые люди, вроде нас с вами. Разум мекленбуржца лежит во тьме, как земли их, разорённые войной, погрязли в мерзости запустения и грехе кровопролития. Неудивительно, что среди мастеровых больше всего самоубийств и насильственных преступлений. Дочери шорника с самого рождения были предначертаны падение и гибель. Все эти несчастные обречены. И Линда-Ворона, и Глумной Тойво, и Безобразная Эльза – все они!

Мужское вино

В порту пахло смолой, жареной с луком плотвой, забортными помоями и дрянным английским табаком – ветер дул вмордувинд. Нева блестела на солнце в лёгкой ряби, будто вылитая из чистого серебра быстрой рукой Творца и так застывшая. Вид реки дарил беспричинное вдохновение и обещал удачу в делах. Малисон вразвалочку прошёл мимо германского эвера «Вместительный», рядом с которым был пришвартован голландский малый флейт «Роттердам», способный пройти в фарватере Невы при полной осадке, мимо русских ладей, карбасов и ладожских сойм, в конец причала, над которым высился борт двухмачтовой шхуны «Лора». Вахтенный матрос, облокотившись на релинг, оцепенело таращился некоторое время на портового «жучка», потом отворотил от него бурую морду свою и сплюнул за борт.

Купец встал, широко расставив ноги, как на палубе шнека, болтающегося у берегов Норвегии, сунул пальцы за пояс, выпятил пузо и гаркнул:

– Эй, на «Лоре», мастер на борту?

Матрос выпялил на купца оловянные зенки:

– Кто спрашивает?

– Доложи – Малисон.

Ждать не пришлось. Из люка показалась голова капитана. То ли собрался на шканцы прогуляться, то ли чутко прислушивался к любому звуку, способному разнообразить скуку преходящей жизни. Вахтенный поспешил к нему.

– Малисон… – прозвучало отдалённо.

Капитан вышел во всей красе. На голове шляпа, в зубах трубка. Табаком воняло на весь порт именно от неё.

Он прошёлся по палубе, разглядывая человека на пристани, словно диковинную рыбу. Выражение лица его постепенно менялось. Он узнавал, но это давалось ему с трудом.

– Шкипер, – вежливо обратился купец. – Разреши взойти на борт?

– Мастер Малисон! – воскликнул капитан. – Добро пожаловать на мою старушку!

Вахтенный кинул сходни. Купец поднялся на «Лору». Капитан Джейме Парсонс широко улыбнулся. Первым явился купец, который мог говорить по-английски! Это был знак свыше, хороший знак. Они обнялись, ладони крепко хлопали по спинам, выбивая из кафтанов пыль.

– Старина Малисон!

– Мастер Парсонс!

Оба счастливы были в предвкушении выгодной сделки. Джейме Парсонс привёз вино, соль и табак на королевские склады, чтобы забрать оттуда зерно, шкуры и сало, но, кроме казённого груза, ушлый шкипер взял на борт и свой собственный.

– Пойдём, у меня есть для тебя кое-что особенное, – заговорщицким тоном проскрежетал капитан, выколотил о планширь трубку, сбросив пепел за борт, и шумно прочистил глотку, добавив смачный ком нечистот в струи Невы.

В крошечной каюте едва нашлось место двоим дородным мужам. Парсонс жестом предложил присаживаться на рундук, служивший постелью капитану. Шкипер был подчёркнуто опрятен, о чём свидетельствовал приколотый к переборке платок, на который Парсонс плевал, чтобы не осквернять палубу. На подвесном столике стояла высокая чёрная бутылка с коротким горлышком, поверху обляпанная слупившимся сургучом, из которого торчала пробка.

– Специально для тебя, – повторил англичанин и налил в оловянную чарку вина. – Попробуй.

Бутылка была полной. Капитан не пил. Только ждал, кто из купцов первым прибежит к нему на борт. Бутылка была показной.

– Я дал ему подышать, – объяснил Парсонс. – Хорошее вино из бутылки должно постоять откупоренным, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Малисон сделал добрый глоток. Вино было густое, не кислое. Оно оставляло во рту лёгкий вкус копчёного мяса. Подождав немного, купец обнаружил, что мясо немного поперчённое. И тогда он выпил ещё.

– Кларет, – со значением поведал шкипер. – Из Бордо. Поставляется с континента только в Англию.

Это было мужское вино. Малисон уже знал, кому его можно продать – бургомистрам, коменданту Ниеншанца и управляющему Бъёркенхольм-хоф, в котором жили два драгуна из крепости, а хозяйкой была жена королевского казначея и начальника ингерманландских почт генерал-риксшульца Бернхарда Стена фон Стенхаузена. В усадьбе Бъёркенхольм гнездились самые лучшие, самые прожорливые и платежеспособные покупатели. И превосходный компаньон. Управляющий Хильдегард Тронстейн был человек злой. Он умел выколачивать из крестьян плату за землю, не оставляя растущих задолженностей, благодаря чему не только содержал в порядке хоф, но и у себя в кубышке скопил немало серебра. Он знал, как вести усадебное хозяйство, но Малисон давно обнаружил, что в торговых делах Тронстейн проявляет заманчивую наивность.