Йёрген Теодорсон – Зверь в Ниене (страница 10)

Тронстейн развёл уголки губ в стороны, что у него означало широкую усмешку.

– Награду за поимку назначили?

– Нет, – удивился купец. – А должны были?

Управляющий подумал. Кивнул с некоторой грустью.

– Дочь шорника никому не нужна, – рассудил он. – Даже отцу. Иначе Тилль сам принёс бы деньги в ратушу.

– Так, может, ему надо подсказать? – расстроился великодушный купец. – Может, Тилль не знает порядков или в скорби он, а сейчас ему недосуг?

– Мекленбуржцы, – со злобой промолвил Хильдегард Тронстейн, – знают всё…

От обсуждения мекленбуржцев перешли к делу. Стали рядится за цену. Долго спорили, уговорили ещё бутылку, пока не ударили по рукам. Управляющий поднялся наверх. Долго копошился там, брякал затворами, звенел серебром, наконец вынес деньги. Снял с полки шкатулку с бумагой, чернильницей, перьями. Пересчитали далеры и марки. Купец выдал расписку. Они привыкли друг с другом иметь дело, и в ратуше бумаги не заверяли – и ехать далеко, и платить ненужную пошлину.

Потом управляющего позвали на двор. Тронстейн проводил купца до порога. Малисон толкнул дверь. В сенях от него шарахнулся Ингмар. В глазах сверкнула злоба. Сын управляющего обладал необузданным нравом и был подвержен вспышкам гнева, год от года становясь диковатее.

От отцовского «Эй!» он сразу же присмирел, сбегал на конюшню, вывел Муху и передал Малисону поводья, учтиво попрощавшись с гостем.

Купец выехал к переправе весьма довольный. Он чувствовал себя человеком оборотистым, дела которого идут хорошо. На поясе висел тяжёлый кошель, в сердце поселилась радость. Деньги – это кровь купеческая. Никакой торговец выпускать её из себя не захочет, если он в здравом уме.

На обратном пути Малисон долго ждал паромщика. Потом остановился в Спасском у кабака – брюхо требовало обеда.

Уже стемнело, когда паромщик переправил его на городскую сторону. Рынок закрылся, но всё же для порядка заглянуть в лавку стоило. По пустой площади Малисон подъехал к магазину и увидел, что засов опущен и стоит, прислонённый к стене, а двери затворены. Должно быть, Яакко свернул торговлю и ждал, чтобы дать хозяину отчёт, как часто делал.

Малисон спешился. Ведя на поводу Муху, шагнул к двери, потянул на себя.

В лавке было темно.

«Неужели ушёл и бросил открытой?» – не поверил купец.

Оставил лавку незапертой, чтобы напиться? Такого за бобылём не водилось.

– Яакко, – позвал купец, но ему никто не ответил. Темнота как будто ждала, и тогда он снова позвал, почему-то осторожно: – Яакко?..

«Да что он?» – возмутился Малисон и шагнул в лавку.

Протиснулся между рядами ящиков, и крепкий удар по голове срубил его наповал.

Тьма в бутылке

Он полз. Потом его тащили. Потом он снова полз, пока не распластался на полу. Из глаз полетели искры. Малисон глухо застонал и стал двигаться медленно, прижавшись к стене и ощупывая её растопыренными пальцами.

– Вот неуёмный.

Он ухватился за голос, как за верёвку, и притянул себя обратно в бытие. Купец глухо замычал и разлепил веки, склеенные засохшими слезами. В ушах шумело, в глазах мутилось, но всё же он напряг зрение и понял, что полз не вдоль стены. Под ним был самовязаный из ветоши половик. Он должен лежать возле стола. Вот ножки. Рядом должен стоять ларь, а вовсе не стена. А вот там печка. Вот же она. Это было его ларь, его половик, его дом. Малисон перевернулся и узрел чуть освещённый потолок, знакомую до сучка матицу. И крюк для люльки, который сам вбил. Где-то рядом беззвучно, как казалось из-за шелеста в ушах, двигался человек. Свет приблизился, и Малисон различил рожу солдата, тусклое пятно ряхи Аннелисы и острую мордочку старшего письмоводителя Клауса Хайнца, который держал свечку.

Тёплая рука служанки поднырнула под голову, приподняла.

– Ты что, голубь? – она говорила по-русски. – Лежи-лежи. Куда ты?..

– Поднимем? – по-фински спросил Клаус Хайнц.

– Посадим.

Ласковая, но сильная рука прихватила его за плечо. Служанка усадила Малисона и прислонила спиной к ларю.

От перемещения купца замутило. Он всмотрелся и увидел, что лицо Аннелисы разъезжается на два, лицо Клауса тоже съехало вправо и казалось, будто у него три глаза, а свечка просто раздвоилась, и обе они двигались слаженно.

Малисон застонал и смежил веки, до того было противно.

– Мутит, голубь?

– Налей ему пива, – сказал Хайнц.

Малисон сидел с закрытыми глазами, пока в губы не ткнулся холодный мокрый край кружки.

– Пей.

Он приподнял веки и увидел перед носом чёрный круг, в котором переливалось что-то чёрное и поблёскивающее. Оно не двоилось. Тогда он обеими руками схватился за кружку и стал, будто для спасения, лакать это надёжное.

– Удержишь? Пей-пей…

Купец жадно выхлебал холодное густое пойло. «Тёмное, – определил он и вцепился в знакомое, прочное воспоминание, позволяющее себя думать. – Йенс варил. Я у него купил бочку перед Ильиным днём. За далер, три марки и четыре эре. В подклете стоит, справа у дальней стены».

Держась за знакомое, он пил и пил, тщась находиться в уверенности. Чувство, будто стоишь на ногах, можно было распространять вокруг себя всё шире, понимая не только бочку и подклет, а и дом, и двор, и хлев, и Муху…

– Муха, – промычал он, отстраняя пустую кружку.

– Что – «муха»?

– Где Муха?

– Какая муха? – спросил Клаус.

– Привели, привели лошадку, – заговорила служанка. – Муха здесь, всё цело.

– Магазин мы заперли, – деловито доложил Хайнц.

– Магазин?

«Что за магазин? – купец не осознавал его, дальше двора он пока себя не расширил. – Что ещё за магазин?».

Аннелиса забрала кружку, и Малисон увидел, как она обеспокоенно переглянулась с солдатом, а оба они – с письмоводителем.

Его уложили на ларь. Закрыв глаза, он лежал, слушая, как шумит в ушах. Голова кружилась и начинала всё сильнее болеть. Потом он потребовал ещё пива. Боль отступила. Шум притих, но не исчез.

Когда Малисон очухался, было светло. Он открыл глаза и заметил, что видит ясно. Ночной морок с раздвоением сгинул вместе с потёмками. Голова была тяжёлой и казалась набитой шерстью, как случалось с крепкого похмелья. Она была замотана тряпкой и саднила острой болью раны, если лечь на спину.

Купец приподнялся на локте. В доме было непривычно тихо и пусто. Солдат ушёл, наверное, в крепость.

Со двора пришла Аннелиса.

– Где Сату? – спросил он первое, что пришло в голову. – Где Ханне? – если жена могла копаться в огороде, то детишки должны были пока ещё сидеть в избе. – Где… – он не вспомнил, как зовут младшего и продолжил: – Где все?

Когда Аннелиса рассказала, сначала он не поверил, а когда принял разумом и сердцем – завыл. Это было так страшно, что служанка отшагнула к печи, потом опомнилась и прижала его лоб к своему животу.

Она недвижно стояла, давая ему прокричаться, а потом стала утешать, гладя по маковке, которая не была скрыта повязкой. Прибежали соседи. Их было много. Они стояли и смотрели, перешёптываясь.

Малисон пришёл в чувство.

Выпрямился, поднялся, опираясь на руку служанки. Сказал твёрдо:

– Я хочу их видеть.

Шагнул, повело, чуть не упал. Столяр Дитер Гомбрих и сосед, ни имени, ни занятия которого в голове не осталось, вывели его под локти.

В холодной избе лежали все пятеро. Их сложили на полу бок о бок. Наспехоттёртые от крови, они выглядели страшно. Лицо Сату было искажено гримасой невыносимой муки. Айна была удивительно спокойна, как будто смерть принесла ей освобождение от земных страданий и умиротворение. Ханне выглядел озлобленным. Пер был похож на уродливую куклу. У всех было перерезано горло – наискось слева направо и чуть вверх. Только у Айны оно было вскрыто от уха до уха, и она не мучалась. Яакко лежал, странно скукожившись. Так окоченел в лавке, что не смогли разогнуть. В посмертном оскале торчали измазанные красным зубы.

Душегуб всякий раз бил одинаково.

– Яакко… – пробормотал купец и схватился за пояс, вспомнил.

Кошеля с деньгами не было!

– Где моя мошна? – спросил он и обернулся к служанке. – Ты взяла?

– О чём ты, голубь?