Юзеф Крашевский – Роман без названия. Том 2 (страница 39)

– Но стога? – спросил удручённый хозяин.

– Завтра сложим их сами, увидите! Мало что осталось, у нас опилок под крышей нет ещё! Эй! Сделай это для большинства.

И как начали кланяться с шапками и просить, и за колени обнимать, и руки целовать; Стась, который имел для людей доброе сердце, согласился на всё, чего хотели, и, взяв коня, галопом помчался к усадьбе. Это его покорность людям переполнила меру, гуменный глазам своим не верил, эконом летел к усадьбе, пожимая плечами, все шептались, рассказывали друг другу об этой особеннейшей поблажке, удивлялись, бормотали, советовались, а Едрус, узнав, прямо пошёл сам к матери.

– Я Стася, конечно, люблю, – сказал он судейше, – и как отца, и как брата, но как он тут дольше похозяйничает, то мы без хлеба будем, год сырой, вся надежда на продажу сена, а он нас губит, вот что вытворяет с холопами.

Мать молчала, но закусила уста. К несчастью, назавтра, несмотря на то, что солнце, казалось, заходит за леса к ясной погоде, полил дождь на сено и так его в три дня сгноила, что стога эти пропали, едва были в состоянии сгодиться на подстил. Стаею в уме семьи это нанесло окончательный удар, и мать собралась с ним решительно поговорить, но не желая его беспокоить, решила бедняге озолотить его пилюлю.

Поэтому в воскресенье вечером, когда ещё это сено мокло в копнах, которые уже дождь аж вбил в землю, позвала Стася в свой покой, заваленный мотками, пряжей, штуками полотна и хозяйскими принадлежностями.

Нелегко ей далось сбросить с сердца эту тяжесть, но подумала, что судьба всей семьи зависит от её решения, и набралась отвагу.

– Сердце моё, – сказала она сыну, садясь при нём и беря его за руку, – мы все умеем быть тебе благодарными за то, что для нас делаешь, посвящая нам своё такое дорогое время; но хорошо это было, пока мы без того обойтись не могли. Время, чтобы и ты о себе подумал. Ты слышал, что говорил нам тот гость, который всё-таки знает, что тебя для этого использовать не годится, потому что твоё время и работа больше стоят, чем это жалкое хозяйство, нужно, чтобы ты наконец вернулся к прежнему режиму жизни.

Стась глядел на мать, которая зарумянилась, бедняжка, чувствуя, что немного лгала из материнской любви, и смешалась.

– Дорогая матушка, – сказал он, – я уже привык к деревне, а не много на что пригожусь где-нибудь в другом месте.

– Ну! Ну! Ну! – отвечала судейша, приводя в порядок клубки, чтобы скрыть лицо, так ей тяжело было не высказать всей своей мысли. – Напрасно не баламуть, а послушай-ка меня. Уж то, что отец имел обиду на тебя, это не наша вещь судить, ты, послушный ребёнок, отказался от наследства, пусть это так будет, но и моё тут что-то есть, а мы с братьями и сёстрами из моего приданого часть тебе мою равнёхонько выделим, даже если бы самую плохую, ежегодно будешь иметь около четырёх тысяч дохода.

– Но кто тут вести хозяйство вам будет?

– А Едрус! Что ты думаешь? Едрус живой мальчик и имеет ужасное желание вести хозяйство, а тебе это, говори что хочешь, обременяет немного…. Это напрасно! Что правда, то правда!

– Дорогая мамочка!

– Тихо уже, тихо! Это напрасно! Это не твоё дело – ходить возле навоза и земли, когда перо взял в руку. Езжай, дорогой, в Вильну и закончи, что начал… и часто нас навещай… мы тут с Едрусом справимся. Это вылитый покойный отец, он сумеет Красноброд удержать.

Станислав хоть уже привык к деревне, хоть его ничто не тянуло в город, на мысль о толике свободы и избавлении от тяжёлой работы, которая висела на его плечах, улыбнулся, поцеловал руку старушки и поблагодарил её от сердца.

– А что касается раздела, – сказал он тихо, – сделайте, как хотел отец: пусть я ничего не буду иметь от вас, пусть ничего лучшее не отбиру у детей; я во многом не нуждаюсь, а на это немного заработать сумею.

– Ну, ну, будет тебе, – прервала судейша, – а это нам оставь, прошу; а как тебе захочется, сдав хозяйство Едрусу, поехать в Вильно, у тебя есть четыре коня, Матеуш и зелёная бричка и какая-нибудь тысяча золотых в чулке у меня найдётся.

Судейша всегда прятала деньги в старые чулки, считая традиционно, что таким образом они дольше и лучше консервируются.

Хотя внешне остывал Шарский к литературе и врос в деревенскую жизнь, сердце его забилось по свободе, по тихому углу, в котором бы ему ничто не прерывало работы, по городу, который стал для него вторым родным домом. Может, брошенные там воспоминания силой своей тянули его также к себе, потому что даже самые грустные имеют ту власть, что связывают нас навеки с кладбищами прошлого.

Все прежние планы, мысли, основы работ стали роиться у него снова и после отдыха с новой силой пробивались из него. Ему казалось, что, не бросая пера, выльет из себя всё, что до сих пор сдерживал и прорабатывал только в глубине души.

Но нескоро, несмотря на поспешность, сумел он выехать из Красноброда, и назавтра после того разговора, без всякого подозрения сдав всё Едрусю, сам начал немного отдыхать, насыщаясь только деревней, тяжесть управления которой упала с его плечь.

В последние месяцы пребывания в Красноброде почти еженедельно он видел пани Бжежнякову и её Марилку; с ней и с Маней они совершали долгие прогулки, а боязливая поначалу девушка так постепенно освоилась с поэтом, при виде которого раньше дрожала, что ему улыбалась, говорила с ним свободно, что, наконец, из-под полога несмелости, покрывающего её до сих пор, объявилась ему во всей красе своего ума и сердца. Стась был восхищён поэтичностью этого создания, которое полжизни, всё искусство, всю тайну прекрасного и философию молодости угадала сердцем, которая лучше думала чувством, чем критики по призванию своими неминуемыми рецептами; а когда начинала говорить, оживлённая сильнейшей потребностью выговориться, говорила, как вдохновлённое и неземное существо.

Но рядом с восхищением, заинтересованностью, симпатией к девушке, которая вырастала в минутах запала, и была выше всего, что её окружало, несмотря на её красоту, доброту и ореол, какой покрывал её голову, не родилось уже никакое иное более нежное, страстное чувство к ней, которое бы своей неудержимой силой подхватило бы и унесло юношу Смотрел, слушал, удивлялся, восторгался, но полюбить не мог. Сердце его было мёртво, потеряло в двух первых попытках всякую власть любви, истратило эту силу молодости в жестоком страдании. Смотрел уже на свет как чужой, для жизни в котором не чувстовал себя призванным; как больной на пир, к которому не имеет ни вкуса, ни охоты, почти удивляясь тому, что могут им наслаждаться.

А эти, может, грусть, холод, которые веяли со слов его и выбивались из взгляда, притянули ещё больше бедную Марилку к грустному поэту. Она так желала приблизиться к нему, так хотела заглянуть в глубь его души.

Напрасно! Самые горячие слова падали на него, как тёплые капли дождя на камень, который после них казался ещё более скользким и твёрдым. Вернувшись из Красноброда, Марилка не раз плакала по ночам, размышляя о Станиславе, и не понимала молодости, в сердце которой могли уже жить такой иней и седина.

Никто, может быть, не догадался ещё об этих чувствах Марилки, кроме одной матери, беспокойно поглядывающей на их ход и не смеющей ещё открыть рта, когда любовь, сначала бывшая каким-то предчувствием своей доли, неопределённым порывом, внутренним беспокойством, стала вдруг резкой, неудержимой привязанностью. Марилка отгадала возлюбленного какой-то интуицией – чувствовала его боль, объясняла себе холодность и старалась быть сестрой милосердия для этого Лазаря, улыбкой покрывающего свои раны.

Пани Бжежнякова с самоотверженной привязанностью к единственной дочери, поглядывала на это боязливо, не смея говорить, но всё более спокойная за будущее, потому что была уверена, что Стась полюбит её ангела, а благодарение Богу, в таком случае их счастью ничто не стало бы помехой. Была спокойна за согласие матери, сама дрожала от радости при мысли о благословении этой пары, которую видела знаком судьбы, и, утешаясь этими надеждами, даже немного помогала развитию привязанности своей дочки частым пребыванием в Красноброде. Это пребывание окрашивали дружба двух матерей, привязанность Мани и Марилки; но, увы! свидания Стася с красивой соседкой ничего, кроме чувствительной, сердечной приязни не завязали. Это немного выводило из себя пани Бжежнякову, которая рада была ускорить конец для своего успокоения, не сомневаясь, что, лишь бы Марилка хотела и умела, Станислав сразу упал ей в ноги. Как-то после двухнедельного отсутствия в Красноброде она с ужасом узнала историю промокшего сена, отправления Станислава (так это люди называли), сдачи управления Едрусу и проектируемого отъезда поэта в Вильно. Её охватил ещё больший страх, когда заметила бледнеющую Марилку и спешно для покрытия впечатления выскальзывающую из покоя. Не дожидаясь воскресения, они поехали в Красноброд, а там, когда две старушки закрылись одни на один, судейша сразу подтвердила приятельнице, что ей сначала соседи донесли.

– Как это? И ты его так отпускаешь в Вильно? – спросила Бжежнякова.

– А пусть едет, – ответила судейша, – он тут скучает, ему нужны его книжки, город, мудрое товарищество, что же он тут с нами добьётся?

Бжежнякова только головой покивала.