Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 50)
Пробощ молчал.
– Что же заранее говорить о смерти, – отозвался он, подумав, – найдётся способ и жить – по-Божьему, спокойный духом, скорбя о грехах… Теперь отдыхай, господин, и не думай прежде всего ни о кривде, ни о мести; оставь это Богу.
Нахмуренный Шнехота смолчал.
Когда в своём доме пробощ крутился около своего гостя, желающего укрыться, из корчмы через Ханну, через евреев, которые знали Шнехоту, тут же известия о его возвращении добежали до Розвадова. Серебницкий встал утром обходить хозяйство, потому что там уже играл в наследника и землевладельца, когда вбежал эконом, его поверенный, едва набросив на себя одежду, объявляя неожиданную новость.
Когда он остановился на пороге, вытираясь рукой, запыхавшийся, испуганный, молодой законник догадался, что, должно быть, что-то чрезвычайное случилось, – что загорелось гумно или из зернохранилища зерновые украли.
– Ясно пане, – воскликнул прерывистым голосом экеоном. – Судный день! В деревне и корчме говорят, что старый Шнехота вернулся. Ханна его собственными глазами видела в корчме, а Арон его, слышал, ночкой отвёз к ксендзу пробощу.
Серебницкий побледнел, не подобало ему, однако, показывать страх перед подчинённым; наверстал миной.
– Ну и что же? – проговорил он. – А мне что до этого? Это не моя вещь, суд мне отдал Розвадов.
Эконом покрутил головой.
– Прошу только вас, пане Шкурин, не рассказывайте по деревне об этом, не баламутьте; а Ханна Гайдуковна, ежели мне думает людей бунтовать, то её по принуждению в повет отослать, на суд, как безумную, или запереть.
Эти слова:
Шкурин сказал: «Слушаю, ясно пане!» и пошёл.
Серебницкий, который довольно часто заезжал к пани Шнехотовой в местечко, приказал немедленно запрягать коней. По дороге, однако, свернул в «Бабу» и зашёл в корчму под предлогом напиться воды. Аарон уже вернулся и кончил утреннюю молитву, поскольку был человеком набожным. Серебницкий его щадил и немного опасался.
– День добрый!
Еврей низко поклонился; гостю подали свежей воды.
– Что это они плетут на деревне, якобы старый Шнехота вернулся и что его отсюда отвезли к ксендзу пробощу?
Аарон не видел нужды отрицать.
– Да, – ответил он холодно, – да, вернулся в очень плохом состоянии, больной.
Серебницкий посмотрел, закрутился.
– Пробощ его принял?
– А как же!
– Когда это было?
– Вчера.
Разговор кончился, законник сел в бричку и поехал. Пани Шнехотова жила в доме, недалеко от Пятков, а баламут пан Еремей ходил в свободное время её шутками забавлять. Не гнушалась ими, потому что скучала. С самой Пятковой, занятой своими детьми, не могла договориться, но с её мужем смеялись и хохотали по целым дням. Как раз когда приехал Серебницкий, пан Еремей был уже с утренним визитом.
Когда законник вошёл и застал его, Домка покраснела и смешалась, а Пятка начал сильно смеяться и подшучивать, чтобы довольно ревнивого справника привести в хорошее настроение.
Нахмуренные его брови и мрачное лицо ничего, однако, такого хорошего не предвещали, так что Пятка под каким-то предлогом сразу ретировался к своей склочнице.
После его отъезда хмурый Серебницкий сел.
– Ну, Шнехота вернулся, – сказал он.
Женщина аж вскрикнула.
– Не может быть! Что же мы теперь предпримем?
– Аарон отвёз его к ксендзу, лежит больной; ежели сдохнет, – невелика потеря; но натура твёрдая, когда выздоровеет, мстить будет.
Упала Шнехотова на стул, восклицая:
– А, я несчастная! Ты во всём виноват. Я бы спокойно ждала, пока его болезнь съест… а теперь… а теперь…
– А теперь я для вас работаю, – сказал Серебницкий, – и палками беру, а вы с женатыми романы крутите…
– Не болтал бы… этакий! – сорвалась в гневе Домка. – Ещё того не хватало, чтобы ты делал мне такие выговоры.
Уже собиралась ссора, от слова к слову, но после раздумья наступило согласие. Интересы обоих были слишком переплетены друг с другом, поэтому постепенно дошло до перемирия. Домка жаловалась на этого несносного Пятку, называла его безумцем, ветреником – и убеждала Серебницкого, что его не терпела.
Совместно сетовали, не в состоянии найти средства, чтобы отвратить грозящую опасность. Шнехота мог не знать, что говорить.
Значительная часть дня прошла на жалобах и совещаниях. Серебницкий взялся ближе узнать, что может случиться. Он имел в плане даже направиться к пробощу и через него предложить некоторые переговоры, если бы старик хотел согласиться на развод. Однако же он был беспокоен не только за результаты насилия в Варшаве, но даже за захват Розвадова. Через свои связи в судах, пользуясь обстаятельствами, он сделал традицию на имении не совсем законно. Сам, как адвокат, лучше чувствовал, что его из-за нехватки множества обойдённых формальностей было можно и выбросить прочь, и предъявить иск. К счастью, старый Шнехота не за чем рваться к процессу.
Ксендз Одерановский, не говоря ничего никому, третьего дня, оставив немного оживлённого Шнехоту под надзором цирюльника, сам, объявив, что едет к больному, сел в бричку и велел везти себя в Побереж. Там информация о Яне также дошла до усадьбы. Слышали, что он находился в доме приходского священника.
Выбежал Андрей навстречу старичку, который бросился ему на шею.
– Андрюшка мой! – воскликнул он. – Может, мне Бог даст, хоть в поздние года, то утешение, что увижу согласие в вашей семье. Ян, твой брат, у меня. Притащился пешком, больной, едва вырвавшись из госпиталя бонифратов, куда его жена с любовником закрыли; несчастный – догорает. Я ему напоминал уже о вас, но он ничего слушать не хочет. Кровь в нём кипит ещё. Но иная это вещь – говорить, а иная – глаза в глаза столкнуться. Может, сердце отзовётся, может, измученный…
Не дал ему докончить пан Андрей.
– Отец мой, – сказал он. – Распоряжайтесь мной. Гнева не имею, готов на всякие жертвы, хочу помириться с братом. Возьму в руки его дело, возьму особу его в дом, дам ему всё, что может пожелать, лишь бы мне за это одним братским объятием заплатил. А! Отец мой! Отец мой! – воскликнул он. – Вы не знаете, как меня жгла каиновским клеймом эта яростная борьба, которую я вёл с ним столько лет назад, после которой я должен был идти каятся в свет, один, чужой, странник! Ежели помиришь меня с Яном, в ноги тебе упаду.
У ксендза Одерановского даже глаза смеялись; трясся от радости.
– Слушайте, – произнёс он, – поедете со мной в Бережницы, но не будете показываться. Я его по-религиозному буду стараться подготовить. Дам вам знак, когда смягчится. Бог милостив, справимся с этим делом, вернётся покой совести.
Сталось, как хотел ксендз Одерановский, – вечером они вместе поехали в местечко. Пан Андрей, введённый в первую комнату, сидел на часах, прислушиваясь к разговору. Однако ни в этот день, ни в следующий больной не сломался. Не возмущался, не отталкивал настояний пробоща, но казалось, их не слушает. Был в каком-то равнодушном состоянии, махал рукой, не отвечал, а когда старичок на него наступал, бормотал, что Андрей его ненавидит и что он также не хочет знать брата. На ту мысль, что брат мог бы ему помочь и спасти, он воскликнул:
– Кто? Он? Лучше умереть, чем быть ему ещё благодарным. Я от него не хочу ничего.
Пробощ почти сомневался в результате, когда третьего дня Шнехота значительно лишился сил.
– Господь Бог тебя, дитя моё дорогое, спасти не хочет, потому что ты упорствуешь в ненависти, не прощая даже брату!
Шнехота не отвечал уже ничего…
– Надо помириться, – сказал пробощ.
– Никогда на свете! – пробормотал Ян. – Я его о прощении просить не буду, а он меня не захочет.
Не дожидаясь уже знака на эти слова, вошёл медленно Андрей и становился напротив ложа больного, который поглядел, крикнул и вскочил наполовину с кровати.
– Брат Ян, – сказал Андрей, вытягивая руки, – я пришёл к тебе, желая помириться, хоть всю жизнь каялся, хоть из-за тебя отец от меня отказался. Мы оба старые, волосы у нас белеют, нас только двое на свете. Мы должны за одну вспышку горячей крови нести покаяние? Брат, брат, пусть твоё сердце для меня отворится… Брат!
Хоть Ян ещё дикими смотрел на него глазами, бросился к нему прибывший и упал ему на грудь. Расплакались оба, а ксендз благословил и слёзы покатились у него по лицу.
– Пусть прошлое навеки будет забыто!
– Пусть будет забыто! – повторил Ян.
– Будем друг другу братьями.
Ян повторил: «Братьями…» и съехал на подушку. Таким образом неожиданно через десятки лет фанатичной ненависти братская ссора растопилась в добродушных слезах. Ян хотел говорить о своих несчастьях, но ксендз ему не позволил.
– Дорогая душечка, эта жалоба напрасна, Андрей без малого уже всё знает и примет твоё дело за своё. Вернёшься в Розвадов.
Велели больному отдохнуть, но его неспокойный ум теперь, когда надежда отомстить жене, которая с ним нечестно обошлась, расцветала, яростно её пожелал. Простил, наконец, брату, должен был на кого-то обратить этот гнев, который был привычкой его характера. Андрей считал, что это его оживляло, подкрепляло, когда снова мог гневаться и ненавидеть. Он тут же потребовал натариуса, чтобы перед ним сделать признание, обвиняя жену и её любовника в предательстве, нападении и преступном заточении его в госпиталь для умалишённых. Весть, что ксендз помирил братьев, что богатый Андрей брал в руки дела Яна, разошлась по околице молнией. Серебницкий сообразил, что дела его могут обстоять плохо – исчез.