Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 43)

Посланец из Бережницы едва мог достучаться до них, потому что после плача и гнева они проспали дольше утра. Отписалась после совещания с дочкой Зубовская, что Домция больна, но как только наберётся сил, прибудет в Розвадов. Силы телу Домции хватало, потому что свадебное платье на себе разорвала на куски, а атлас был толстый и крепкий, но с силами духа было действительно плохо. Распряжены были и разбиты… весь день грустные и заплаканные ходили по усадьбе, вздыхая и жалуясь; только к вечеру общий интерес, необходимость взаимного совещания сблизили дочку с матерью. Из Бережницы пришли утешающие новости, что пан Ян чувствовал себя лучше и что послезавтра хочет быть в Розвадове, где просит, чтобы жена ждала его. Не отпиралась уже после раздумья молодая госпожа, сообразив, что всё-таки захватить дом, на который приобрела некоторые права, имела обязанность на всякий случай. А что если бы Шнехота умер?

Следующий день рассчитывали возможно более спокойным и решили всё-таки не откладывать это путешествие. Как-то распорядились насчёт коней, и две пани сели молчащие, чтобы переехать в Розвадов. Там не было ещё Шнехоты, служба ждала; они вошли, разглядываясь в пустоши, а никто не догадался молодую пани на пороге приветствовать, согласно стародавнему обычаю, хлебом, солью и сахаром. Ключница слишком поздно припомнила эту обязанность и подбежала с тарелкой, когда уже обе женщины сидели в гостинной комнате у камина, грустно молчащие, разглядывая дом, который, несмотря на украшения, казался пустошью.

IX

Тишина царила в усадьбе, служба, ожидающая пана, на возвращение которого рассчитывала каждую минуту, вся собралась во дворе и крыльце. Две прибывшие дамы не смели одни очень рассматриваться в прилегающих покоях, на которые только мимоходом, приоткрыв двери, осторожно бросили взгляд. Пани Зубовская сидела в кресле, греясь, молодая пани свободно прохаживалась, иногда останавливаясь перед зеркальцем; рассматривала румяное личико и чёрные свои глаза, казалось, удивляется, что с этими прелестями была вынуждена пойти за такого старого гриба. Этим именем она заранее научилась звать своего супруга, напиваясь особенным чувством мести, которою хотела подействовать на него за то, что смел на ней жениться. От случая в костёле он стал ей ещё более невыносимым. Мать должна была её в нареканиях каждую минуту сдерживать.

Из другого покоя рядом стеклянные двери выходили в сад. На зиму их не закрывали, потому что оттуда была ближайшая комуникация с фольварком. Пани Шнехотова смотрела именно в эти стороны, когда за стеклом двери показалась дивная фигура, заглядывающая вовнутрь. Была это старая нищенка, в тряпках и платках, с палкой в руке, сгорбленная и, видно, отлично знающая расположение дома, потому что через минуту раздумья повернула дверную ручку и смело свободным шагом вошла в дугой покой, что возмутило Домку. Была это неслыханная наглость, совершённая с таким хладнокровием и смелостью, что, с нахмуренными бровями глядя на это, молодая пани онемела. Нищенка, закрыв за собой двери, вовсе не смешавшаяся, медленно вошла на порог, разделяющий две комнаты, остановилась и начала рассматривать Шнехотову, от стоп до головы её меряя глазами.

Обернулась на шелест Зубовская и, возмущённая, воскликнула:

– А не пойти ли тебе прочь? Что это значит? А ты тут чего?! Стой во дворе, когда пришла за милостыней.

– Не кричи же, госпожа, – спокойно отвечала нищенка, – я сюда не за милостыней пришла, но вас увидеть… Я здешняя! Я тут знаю все углы, потому что я тут бывала, о, о!

Она начала странно смеяться, женщины поглядели друг на друга.

Я хотела вас приветствовать, – говорила она дальше, – и поздравить молодую госпожу, потому что это не то, что пойти за старого! Наш пан – добрый человек, только нетерпеливый… Я его хорошо знаю, прежде ещё, чем женился, когда мальчиком был. Тогда я была молодая и красивая, хотя не так, как вы, но ничего, когда панычи даже из-за меня чуть не убивали друг друга. Да! Ей-Богу. Тот, которого я любила, пошёл в свет, а тому, которого нетерпела, тому должна была служить, потому что секли и били, и морили голодом. Пусть отрицает это, выдал меня потом замуж. Всё-таки не чей-нибудь, только его сын Матвей…

И рассмеялась снова.

– Что там странного! Во дворах не такие вещи делаются. Позже пан также женился, как от меня избавился; добрую жену имел первую, что потом? Такая была добрая, что дала ему замучить себя; она и дети умерли. Вторая была более разумной, но грызлась от тоски, потому что её за порог не пускал. От той было трое, бедняги, но это Господь Бог знал, почему взял в свою славу… Так это случается, госпожа. А теперь вы сюда пришли править на этих могилках… Почему нет? Только возьмите его сурово в руки и заплатите ему и за меня, и за брата, и за двух жён, и за отца! Всё-таки это должно быть, что Господь Бог вас на это предназначил, а не на такую беду, как нас. Я специально сюда притащилась, пока его нет, чтобы вас приветствовать и совет дать… дабы были счастливы. Разве он не достаточно наелся людей, всё-таки время, чтобы его съели. Ха! Ха!

Онемевшие женщины слушали, сами не знаю, что предпринять. Домка бледнела и краснела. Зубовская ломала руки, а нищенка, видя это, вовсе не двигалась и продолжала дальше очень спокойно, опёршись спиной о стену.

– Старый любовник! Старый любовник! – продолжала она дальше, присматриваясь к Домке.

– Он выбрал себе значительный кусок! Имеет вкус пан Шнехота… Ну, какая я там была, не знаю, люди говорили, ничего… Вторая жена, что я плету, – первая, потому что я так называла себя, – всё-таки первая тоже была красивой, а глазки имела такие, что, казалось, плачут, хоть смеялась, маленькие были и хрупкие. И так быстро увяла. Другая, крепкая и сильная, дородная, с ним высохла на щепку. С вами этого не будет, теперь время ему сохнуть, стонать и смотреть, как вы будете расцветать – и умирать ему.

Рукой она поправила платок, поглядела с улыбкой на Домку, поклонилась, подняла влачащиеся лохмотья и, повернувшись снова к стеклянным дверям, не спеша через них вышла, закрывая их сильно за собой.

Дочка поглядела на мать и упала на стул.

Обе были молчаливыми – плакали.

– Ради Бога, я не хочу, я не могу тут остаться, ни знать этого человека, ни жить с ним. Мы едем в Мызы! Убегаем! Эта свадьба неважная! Я её не хочу! – крикнула Домка после ухода нищенки.

Мать быстро вытерла слёзы.

– Тихой бы ты была, – отозвалась она, – ну, что же такого особенного в этом всём, что имел двух жён, о чём всё же ты знала? А что эта глупая баба плела, что же в этом такого страшного снова? Теперь, когда уже столько натерпелись, терять всю пользу из того, где разум? Человек старый, больной, апоплексию уже раз имел. Даю слово, я думала, что будешь иметь больше разума! С ним долго жить не будешь, или и вовсе нет. Ромашкой его поить – не так это страшно, пока завещание не напишет.

Пожав плечами, Зубовская обернулась платком и села.

– То, чему бы нужно радоваться, тебя только до отчаяния доведёт!

Этим умозаключением, не имеющим большой силы, но понятным для Домки, мать закрыла ей уста.

После раздумья ещё Зубовская, глядя в камин, добавила:

– Разве я это не знаю? Я слышала, как доктор, привезённый из Варшавы, говорил о старом князе: раз апоплексия – ещё ничего, второй раз – уже как бы на траурные колокола дали, а с третьим – посылай за гробом… Ему недолго, а всё-таки тебе в Розвадове лучше будет, чем на этой Мызе, как фига; три холопа и десять моргов в руку. Тфу!

– А какие права я буду иметь на Розвадов?

– Оставь это мне, – отозвалась живо Зубовская. – Стоило бы идти за дважды вдовца панне с веночком, если бы ей состояния не записал. Этого никто на свете не видел. Уж в худшем случае – то хоть пенсия…

Домка с презрением содрогнулась на пенсию.

– Пусть только придёт, увидишь, – говорила Зубовская, – я его сама возьму под контроль. Не нужно ни на минуту от него отступать, а мы должны прийти к тому, чтобы сделал распоряжение. Озорович раньше у меня бывал, пошлю за ним и рекомендуюсь, а тут мы на него насядем для завещания. Но тут нужно с расчётом и с головкой, чтобы старого не испугать и не разгневать, потому что готов бубнить, прежде чем будет чёрное на белом.

С рассеянностью слушала дочка это материнское поучение ещё, когда во дворе послышалось движение; слуга вбежал объявить, что везут пана. Зубовская сама вышла на крыльцо ему навстречу и через минуту скорей наполовину внесли, чем ввели пана Шнехоту, бледного, запыхавшегося, уставшего дорогой, которого тут же нужно было посадить в кресло, дабы отдохнул и пришёл в себя. С порога бросил он взгляд на Домку, стоящую напротив с хмурым лицом, но не сказали друг другу ни слова.

Слугам приказали сразу выйти и следить, чтобы в усадьбе было тихо; заботливая о зяте женщина, пользуясь его бессилием, захватила в свои руки дом и слуг. Шнехота ни отзывался, ни перечил, знающие его, однако, лучше, заметили бы на его лице признаки гнева и нетерпения, которые только боялся выпалить.

Домка к нему не приближалась. Он оглядывался к ней напрасно, она сидела у окна хмурая и скучающая…

Только к вечеру Шнехота, который, казалось, делает чрезвычайные усилия, чтобы обрести власть над собой и силу, начал давать знаки, что ему легче. Самым первым было то, что велел ей сесть рядом с ним; мать напрасно подмигивала. Домка отказала ему в этой милости.