Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 42)

Поглядывали также на панну и её мать с некоторой разновидностью жалости и почти презрения, что из-за жалких грошей решились на связь с человеком такой плохой славы и так очевидно тронутым перстом Божьим. Женщины, как бы чувствовали, что около них делалось, великой гордостью и напыщенностью оплачивали толпе.

Шнехота, не в состоянии быть моложе, старался, по крайней мере, ярко выступить, и приоделся в самую броскую одежду, в самые дорогие свои драгоценности. Вся эта свадьба, которую хотел сделать препышной, была видом отчаянного и безрассудного упрёка судьбе. На обременённый уже долгами Розвадов брали в долг ещё, набрали у ростовщиков, без надежды и вида отдать долги. Шнехота рассчитывал, может, на сундучок пани Зубовской, о котором говорили разное; впрочем, не очень давал себе отчёт, что делал, принимал отчаянно…

Со времени прибытия Андрея в Побереж какая-то горячка охватила брата. Было очевидным, что, угрожая ему, избегал, однако же, встречи с ним. Не бывал даже ни в костёле, ни в местечке, чтобы с ним не сталкиваться. Иногда его испуганные глаза, когда приближалась непознанная фигура, казалось, со страхом отгадывали в нём брата. Но так как Андрей также не искал его, сталось, что вовсе не виделись.

В усадьбу в Побереже тот и этот, особенно Озорович, привозили все слухи из соседства. Таким образом, его владелец был осведомлён обо всём, об обручении, о дне свадьбы…

На несколько часов перед свадьбой, когда уже мещанство бережницкое, околичная шляхта, будники, – почти заполнили нарядный костёльчик, а ксендз старичок молился в ризнице, готовясь к благословению, венгерская бричка заехала в самую лучшую на рынке гостиницу и из неё вылез дородный мужчина, красиво наряженный, в котором скорее догадались, чем узнали, Андрея Шнехоту.

Он прибыл сюда не случайно, потому что по красивой одежде, колпаку, плащу с рисунками, красным ботинкам и двум придворным, также нарядным, видно было, что готовился на это торжество. Выйдя из брички перед костёлом, Андрей со своими приближённым пошёл сразу в костёл. Когда он входил, ему уступили немного места, начали шептаться, оглядываться, становиться на цыпочки, чтобы его увидеть, но так как костёл был полон, он должен был стоять у колонны при кропильницы, потому что дальше тиснуться не хотел.

Почти в те же минуты услышали хлопание кнута и карета молодых супругов показалась на тракте. В костёле сделалось оживление, а хоть органы молчали ещё, должны были дать сигнал каликующему, потому что меха начали пыхтеть. Органист, подняв полы, сел с расставленными пальцами, чтобы в минуту, когда войдут, пальнуть громкую интродукцию.

Сначала показалась в дверях молодая панна, вся в белом, в вуали и венке, украшенная юношеской красой, с презрительной минкой, нахмуренными бровями и надутыми губами… За ней шёл в атласах и бархате, голова вверх, шапка на сабле, с бриллиантовой запонкой под шеей, жёлто-бледный немолодой господин, которого вели два недоросших и озябших дружка. У кропильницы следовало взять святой воды и перекреститься. Шнехота повернулся, вытянул руку, взгляд его неожиданно упал на стоящего серьёзно у кропильницы незнакомого мужчину – рука упала, трупная бледность покрыла его лицо… Казалось, что потеряет сознание и рухнет, качался на ногах. Устрашённые дружки схватили его под руки, желая потянуть за собой, но взор Яна уткнулся в незнакомого человека с такой силой, с таким напряжением, не в состоянии от него оторваться, что на какой-то период времени должен был весь кортеж, теснящийся к двери, остановиться, начали шептаться, не знали, что делать. Молодая панна стояла уже у большого алтаря, а Шнехоты не было… Этот случай выводил её из себя, пугал, гневал. Но органы гремели уже, и Шнехота, опомнившись, хоть неуверенным шагом, шатающийся, направился с дружками к алтарю.

В мгновение встречи этих глаз, которые более двадцати лет не виделись, а последний раз расстались кипящие гневом, – в Яне виден был гнев, поднятый почти до ярости, в Андрее – покой и прощение, а скорее просьба и мольба, чтобы ему простили, хотя он себя мог назвать ущемлённым. Не смешался вовсе Андрей, повернулся потом к алтарю, задумался и, казалось, потихоньку молится.

Этот короткий эпизод не ушёл от глаз собравшихся, во время венчания рассказывали об этом потихоньку… Ян, который опоздал к алтарю и был наказан острым, почти мстительным взглядом будущей жены, так был ещё ошеломлён своим приключением, которое почитал за специальную засаду, что при самом обряде забылся и едва мог повторить сакраментальную клятву за священником. Эту его физиономию, причину которой не все знали, посчитали за плохое предзнаменование – мать плакала, у молодой девушки горели глаза. Пробощ по обязанности выступил с речью, которую мало кто слышал. Кроме того, что в ней обычно всегда помещаются общие слова, вспомнил первый долг христианина – любовь, согласие, покой души, прощение взаимных травм…

Молодым супругам обряд показался веком, но – как всё на свете – кончился и орган заиграл гимн свадьбы, а супруги вместе выходили из святыни. Шнехота снова задержался у кропильницы и тревога, а вместе и гнев им содрогнули. Издалека уже он бросил взгляд на место, где стоял тот, которого узнал по ненависти, какую к нему чувствовал, – думал, что его там не найдёт. Незнакомец неподвижно стоял на своём месте, спокойный, с ясным лицом. Шнехота опустил глаза, чтобы его не видеть, и не видел, но чувствовал взгляд его на себе. Сделалось ему жарко, ослаб, кровь зашумела в груди; чувствовал, как журчащими ручьями она подступала к голове, заливала мозг, замыкала слух, заслоняла глаза – костёльная музыка переменилась в ужасный шум, упрёки – в смех, в свист – насмешки. Чувствовал, как из его ладони выскальзывала рука жены, а потом темнота покрыла всё и не слышал ничего, не видел ничего.

В костёльных дверях тиснулась толпа, спасая молодого пана, который, закачавшись, упал в самой кропильнице на пол. Криком раздалась спокойная деревенская святыня, подскочили ближайшие, хватая бессознательного… Испуганная молодая панна также чуть не упала и едва, поддержанная матерью, обхватив столб, сумела устоять на ногах. Шнехота был бессознательный и окостненелый, вынесли его во двор, надеясь, что придёт в себя на воздухе – но это ничуть не помогло. Должны были как можно спешней послать за цирюльником, который, счастьем, оказался за кладбищем, и отнесённому в дом священника тут же пустил кровь.

Все принадлежности для свадьбы, собравшиеся гости, всё это рассеялось, не зная ещё, обряд начатый радостно, не закончится ли грустно. Не было ни малейшей видимости, чтобы бессознательный, а скорее пришибленный кровью, Шнехота мог в этот день гостей принимать. Поэтому те, что не хотели ехать в Розвадов, разошлись по местечку, а больного временно перенесли по его желанию, потому что в доме священника остаться не хотел, в дом ближайшего мещанина. Зубовская и жена, обязанностью которой было не отступать от мужа, потащились гневные и отчаявшиеся за Шнехотой; но войдя в усадьбу, Домицелла тут же отдельный покой себе нашла и в нём жаловаться, плакать и проклинать начала. На мужа и смотреть не хотела… Супружество начиналось для неё под ужасным знамением, а несчастье, что её коснулось, не к слезам, но к гнева на саму себя и на мать побуждало. Тем временем Шнехота лежал, на самом деле, восстановивший ум и речь, но так ослабевший, что ни двинуться, ни громче говорить не мог.

Видя себя одиноким, потому что один только ксендз был при нём, он бросал взгляды, не увидит ли жены, дождётся ли её. Напрасно. Мать её уговаривала, чтобы для глаз людских пошла хоть на минуту; та отвечала ей, топая ногами и размахивая руками, всё более гневная. В Розвадове напрасно ждали пиршества, когда прибежал слуга с новостью, что пан, отходя от столба, упал, поражённый, и не знали, будет ли жить.

Зубовская с дочкой, видя, что её не склонит к послушанию, попрощавшись со Шнехотой и объяснив ему, что Домция от испуга ослабла, выехала с ней в Мызы. Сильно настаивал муж, чтобы направились прямо к нему, в Розвадов, но Домция воспротивилась. Нужно признать правду, что из приятелей Шнехоты несколько его не покинули, остались на всякий случай в местечке.

Пятка заключил, что нужно пойти в гостиницу; там чем-нибудь подкрепиться и выпить. Было это в порядке вещей, потому что каждый, готовясь на свадебный пир, имел пустой желудок, голод донимал. У так называемого Дубровицкого он нашёл кое-какой неплохой мёд и сельдь. Спросили разовый хлеб, бублики и огурцы, приготовили яичницу, в которой было только пару яиц не первой свежести, и всё товарищество, беседуя об ужасном событии, подкрепилось, напилось, а потом, приказав постелить себе сена, легло спать…

На следующий день узнали, что в результате энергичного характера Шнехоты, который даже победил временную хворь, улучшение было очень значительным. Надеялись, что через пару дней, хоть ослабленный, он сможет переехать в Розвадов. Был уже вполне сознательным, выдавал приказы утром, послал к жене узнать о её здоровье и усиленно просить, чтобы к нему приехала. В Мызе вся ночь пролетела на споре между матерью и дочкой, которая утром дошла до такого раздражения, что одна и другая заперлись в отдельных комнатах и не хотели видеть друг друга в глаза. Домицелла упрекала мать, что она сделала её несчастной, мать доказывала, что вовсе её не вынуждала, и т. п.