Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 32)

Рад выдать был неловкий концепт, потому что сам над ним начал смеяться.

– Знаете что, – добавил он, – мне пришла отличная мысль; я бы хотел продать, вы бы желали купить; я вам продам Побереж, ворчливую жену и пятерых детей, которые будут под опекой, потому что кричат…

– Жену и детей исключить.

– Аарон! – воскликнул Пятка. – Иди сюда, Аарон, архикапеллан еврейский, иди, скажи: сколько стоит Побереж?

Еврей, который, стоя неподалёку, слушал, пожал плечами.

– Разве я могу знать? – буркнул израильтянин.

– Отец мой дал за него двенадцать тысяч червонных злотых, – говорил Пятка, – есть на нём, слава Богу, моих долгов десять – вместе двадцать две тысячи… и дело сделано.

И снова начал смеяться.

– За спиленный лес мне бы ещё что-то следовало от стоимости снизить ex pretio valoris по тысячу червонных злотых за штуку. Видите, что я высокую цену к ним привязываю, потому что я хороший муж и отец. Что касается жены, то вы уже лысый, поэтому у вас с головы волос вырывать не будет. Ха! Ха! Ха!

Возмущённый Аарон плевал и пожимал плечами; Шчука глядел с состраданием, как на безумца.

– Шутка шуткой, – отозвался он после паузы, – хотите продать Побереж? Завтра вам служить буду, осмотрюсь, а кто знает, может, столкуемся.

Аарон издалека подмигнул Шчуке, Пятка схватил его за руку.

– Согласен, – сказал он, – прошу завтра на борщ. Ветер немного утих, я поеду к моей жене и добьюсь, а завтра жду вас в Побереже. Имею проект переехать в Варшаву, где дядя в королевской канцелярии работает. Через него я попаду назад в войско, а жену и детей в усадьбе поселю, потому что имею там какую-то на Воле. Хозяйство, пусть его растащат, вещь отвратительная, уже мне тут сидит (он показал на горло), на деревне не с кем жить… Слово даю, что продам Побереж.

Говоря это, пан Пятка встал.

– Verbum mobile[27]. Завтра на борщ.

– Появлюсь, – отпарировал Шчука.

– Отсюда до меня не более мили. По дороге на Розвадов от мельницы направо, за крестом налево, от дамбы прямо и усадьба уже видна. А! Если бы вы ещё к жене хотели рекомендоваться и уговорили её, – смеясь, добавил Пятка, – это было бы счастье… Но кому в дорогу, тому время.

Он развернулся на пятке.

– Будь здоров, Аарон, архикапеллан!

И затем, уходя, затянул другую песенку:

С той стороны реки купалась ворона, А пан Пятка думал, что это его жена. Хей, Пятка, хей, бедняга! Ворона женой быть не может!

И это показалось ему таким смешным, что отвернулся от двери, чтобы насытиться произведённым впечатлением, но Шчука уже сидел за столом, подпёршись на локоть, и поглядывал на огонь.

Аарон стоял перед ним, точно только ждал ухода чудака.

– Это были шутки, – сказал он, глазами изучая гостя, – потому что вы Побережа не думаете покупать?

– Почему нет? – отозвался Шчука. – Действительно, купить бы где-нибудь в этой околице желал…

– Лес вырублен, только пни торчат… Прежде чем другой вырастет, нас не станет, – говорил еврей. – Можжевеловые поля, забора куска целого нет… – он пожал плечами. – Вы видели этого владельца, как у него в голове, так и в деревне. Побереж имел некогда неплохую почву, лес был мачтовый, постройки при старосте построены.

Говоря, Аарон каждые несколько слов приостанавливался, как бы ждал какого-то ответа и голоса; пан Шчука, однако же, не сказал ничего, а, так как в эту минуту для постлания приносили сено и вошли люди, разговор прервался. Еврей, однако, суетился, беспокойный.

– Если ясно пан в действительности имеет охоту что-нибудь купить, то почему не Розвадов? – прибавил он.

– Разве бы Шнехота его продал?

– Он давно бы от него избавился, если бы покупателя нашёл. Но что же! Люди говорят, что Розвадов, как старая кляча; на нём нет счастья…

Поглядел ему в глаза.

– Людям невезёт, – прервал путник, – зачем имеют недвижимость?

– Вы правы, ясно пан! – ответил Аарон. – Розвадов лучше, а не будет дорого…

– Значит, Розвадов и Побереж, – воскликнул спокойно Шчука, – не будет слишком. Еду завтра к этому Пятке, вы двинетесь к Розвадову, а если дело сложится, получите прекрасный гостинец от меня.

Еврей поклонился и приподнял ермолку.

– Почему не сложится! – добавил он. – Мне даже гостинец не нужен, только той милости вашей, чтобы при харчевне остался, потому что тут мои деды и прадеды жили.

Шчука вздохнул и склонил голову.

– Будь в этом уверен, – сказал он.

– Задержитсь в Побереже до полудня, я прибуду туда, – добавил медленно еврей. – С нашим паном Шнехотой я один говорить умею, а с ним нелегко.

– Что же за человек? – спросил Шчука.

Аарон опустил глаза в землю.

– Что говорить? – шепнул он. – Это человек несчастный и во всём… – он отклонил ермолку. – Доброй ночи, ясно пан.

И вышел.

Во время разговора, неизвестно как и куда, старая нищенка исчезла из избы. Постлание для путника было готово, он бросился на него в одежде.

III

Побереж, в котором правил пан Еремей Пятка с женой, как говорил, склочницей, и с детьми в количестве пяти штук, лежал на отдалённой границе Розвадова. Деревня и фольварк, прикупленные Шнехотами сто лет тому назад, раньше принадлежали Чарнецким, могущественной семье, одна ветвь которой жила тут и вымерла. Когда Шнехоты после них нескоро уже купили заброшенное имение, старая усадьба была в руинах. Половину её отреставрировали, половину оставили с забитыми окнами и дверями для летучих мышей и крыс. Чарнецкие были людьми богатыми и жили по-пански – в половине покинутого дома помещались залы с отвалившимися потолками, огромные комнаты без плиток, коридоры, часовня; за этим всем никто теперь не присматривал, потому что ходили вести, что там что-то показывалось, что ночью покойники устраивали там пиры и шум, что души каялись.

Таким образом, и при пане Пятке эта обречённая на медленную смерть половина дома осталась нежилой, отделённой, а ночью под её окнами даже люди быстро пробегали, не смея оглядываться. Окна были наглухо забиты досками, двери так же; что делалось внутри и с гнилой крышей, о том никто не заботился.

Другая половина дома выглядела немногим красивей, но жить в ней было можно, и семья Пятки размещалась здесь почти удобно, потому что была нетребовательна.

Пан также редко нагревал место, пожалуй, только, когда ему Господь Бог давал гостей, что редко случалось, потому что их сюда ничто не манило, а гостиприимство пана Пятки, очень сердечное, было равно обременяющим, как самый негостеприимный приём. Пятка, желая показать себя радушным для гостей, мучил их, поил кислым пивом и вином, обременял весьма странными подарками, переворачивал вверх ногами, дом, задерживал, тревожил – словом, делал невыносимым пребывание у себя.

Ночью выехав из «Бабы», в свой Побереж он попал уже ближе ко дню. Всё тут спало, но на отголосок знакомого бича и голоса все вскочили. Бедная жена, настоящая мученица, красивая, бледная, с измученным лицом, с выплаканными глазами женщина, вышла со свечой навстречу мужу, который резко её схватил в объятия и начал целовать как можно сердечней.

– Светлячок мой! Зачем ты сама встала! – воскликнул он. – Зачем тебе было вставать с кровати, смилуйся, а то ещё простудишься.

Названная склочницей женщина в действительности была бедной, запуганной и сердечно привязанной к мужу, которого любила, ни в состоянии ни привязать его к дому, ни к работе склонить.

Наполовину обняв её, вошёл, напевая, пан Еремей в избу и из гостиной на цыпочках направился вместе с ней в детский альков.

Действительно, пятеро детей, здоровых, румяных, пузатых, разного возраста, от десятилетнего мальчика до трёхлетней девочки, спали в кроватках и колыбельках. Пятка, который так хвалился, что рад бы избавиться вместе и от жены, и от потомства, самым нежным образом заглядывал к каждому, лицо его смеялось, целовал их осторожно, чтобы не прервать их сна, и было видно, что в его груди билось сердце. Но эта нежность длилась мгновение, пошли вместе с женой в боковушку, где, бросившись на кресло, Еремей ради милого Бога потребовал солёных огурцов. Жена, заслонившись платком, пошла сама в кладовую. Оставшись один, Пятка, как бы тронутый угрызениями совести, начал упрекать себя в распоясанной жизни, вздохнул пару раз, ударил рукой о стол.

– Э! Ба! – докончил он. – Сегодня живём, завтра умираем! Что там! Как-то будет! Лишь бы день до вечера!.. Дети! Кого Господь Бог создал, того не уморил; возьмут от меня весёлое настроение и ловкость, и справятся на свете.

Когда вошла жена с огурцами, на которые он жадно набросился, уже угрызения совести были пережиты, забыты, и возвращалось хорошее настроение, так как Пятка долго беспокоиться не умел. Поглядел на грустное и красивое личико жены и улыбнулся ей.

– Кася, моя золотая! – воскликнул он. – На дороге счастье меня встретило. Знаешь что, на этот проклятый Побереж у меня есть покупатель! С неба ко мне упал! Я его на завтрашний обед пригласил. Какой-то богатый человек с Турчизны или Волошчизны, крепкий холоп, видно, богатый… Приедет имение осмотреть… Нужно его принять, что называется.

Женщина заломила руки.

– Ерёмка, мой дорогой! – крикнула она. – Смилуйся, ты, пожалуй, забыл, что творится в доме! У меня почти хлеба нет. В кладовых пустошь, в погребе ничего. Как же мы его, чем примем?

– Э! Глупость! – воскликнул хозяин. – Тефтелей никаких не нужно, чем хата богата, тем рада… Сразу нужно Ивася приказать разбудить, пусть телегу запряжёт и едет в местечко, чтобы мне на рассвете вернулся с филе и бутылкой вина от Гроссмана. Я напишу…