Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 34)
По лицу жены снова бегали румянцы, а глаза держала постоянно опущенными.
Выпив водки, разом перекусив, Пятка пригласил на осмотр усадьбы и деревни. Вызвали подстаросту, который посмотрел, поклонился и пошёл молчащий.
Особенная вещь – гость, которого вели, так каким-то дивным предчувствием, казалось, знает все углы, что больше он их, чем они его вели. Даже тропки выбирал, точно по ним вчера ходил.
Пятка ужасную запущенность имения объяснял, отделываясь самой наглой ложью, навёрстывая шутками, болтая, чтобы гость не видел того, чего ему не очень хотелось показывать.
Вышли и в поля, но пан Шчука, охватив их глазами, не имел великую охоту подробнее их рассматривать. Приближалась обеденная пора, когда не спеша пошли к усадьбе. Для осмотра оставался старый сарай, чёрный, сгорбленный, ободранный, страшный, в котором некогда находилась пивоварня – так называли завод, где Аарон перегонял водку. Был там потрескавшийся и прогоревший котёл и несколько рассохшихся бочек. Пятка это здание и весь аппарат высоко ценил, доказывая, что там чуть не хватает, и можно было водку гнать, и что вода была такая отличная, что нигде таких затрат на массу для получения спирта не было вокруг, как в Побереже. Шчука слушал, не отрицал и, казалось, добродушно всё принимает. Из лица его и глаз самый умелый знаток ничего бы не вычитал.
Осмотр протянулся довольно долго и Пятка, казалось, специально оттягивал возвращение в усадьбу, может, чтобы дать время бедной жене приготовить обед, а скорее, видимо, для некоторой задуманной игры, на неизбежный эффект которой рассчитывал. Высылая Ивася в местечко, в голову ему пришло вызвать себе в помощь для продажи некоего нотариуса Озоровича, известного советника всех тяжб; человека, которых славился в околице самой крепкой головой, но в то же время как пьяница и шулер, при котором грош не удерживался, который всегда алкал заработок и с совестью был в таких дружеских отношениях, что ему дозволялось делать всё, что пожелал.
Пан Прот Остоя Озорович (так он подписывался, хотя ему в гербе в Остое отказывали) был человек разговорчивый, показной, важный, очень хитрый, но на всё ради денег готовый.
В своём письме к нему Пятка только написал:
Озорович нанял еврея и появился. Пятка только плохо рассчитал, вызывая его, потому что нотариус родного брата готов был продать и в дороге уже сказал себе:
– Протко, дорогой, не будь же глупцом, а если дело какое выпадет, рассчитай, с которой стороны «гроши». Пятка гол, как сокол…
Когда входили на двор, увидели у ворот стоящую еврейскую бричку, худые кони которой ели рядом из подвешанных мешков, покачивая их, а на крыльце высокого мужчину, шапка набекрень, рука за поясом и под мышкой кипа бумаг. Глаза имел выпуклые, лоб пышный, усы отвисшие, физиономию сенаторскую, только его то портило, что на лице было множество красных пятен и нос приобрёл осеннюю окраску, кармазиново-фиолетовую.
Пятка сразу у фуры спросил еврея:
– Кого ты привёз?
– Пана нотариуса Озоровича.
– А! Чёрт возьми! Несвоевременный гость хуже татарина! – воскликнул Пятка, маскируя игру.
Нотариус ожидал его на крыльце.
– Уважаемый мой пан, – сказал он издалека, поднимая шапку, – простишь, что по дороге в Розвадов не мог справится с искушением, чтобы достойного моего благодетеля не проведать и не сложить ему моего почтения?
Начали представление друг другу, при котором Шчука вёл себя холодно и очень нейтрально. Пятка в целом был как-то не рад ему, раскачать его не мог, разгадать не умел, представить не было возможности. Свысока и таинственно, по-пански, холодно со всеми обходился.
– Мрак, – говорил в душе Пятка. – Что-то в нём, какой-то дьявол сидит, что так закрывается, но мы добудем из него, что он там имеет! Ого, напою его за обедом.
Для этой цели была бутылочка вина, привезённая действительно от Гроссмана, была водка, настоянная на рябине, было пиво; дело было только в том, даст ли гость влить это в себя… Для стимула единственным был Озорович… Сразу с порога этот быстрый муж охватил ситуацию, догадался, о чём шла речь, но, поглядев на Шчуку, пришёл к выводу, что гораздо выгодней было бы помогать ему, чем Пятке. Прежде чем пришли, он имел время узнать у челяди о восьми лошадях, посмотрел на двор пана Шчуки и сообразил, что кошелёк должен быть набитым. А Пятка славился долгами и бедностью.
Следом за Шчукой в покой, где сидела пани с двумя старшими сынками, повторно умытыми и уже немного испачканными после умывания, вошёл законник. Перед пани стояла предобеденная водка, которая дала побуждение хозяину восхищаться вчерашней сливовицей. Шчука велел сразу подать бутылку.
Таким образом, пошла рюмка по кругу, от одного к другому, раз и другой, потому что водка была предивная. Хвалили все и в головах зашумело, когда хозяйка заранее пригласила к обеду. Её старанием, хотя в доме великого порядка не было, стол оказался прилично заставленный – скатерть чистая и ложек хватало, чему сам пан Пятка удивлялся.
Вино, привезённое от Гроссмана, оказалось, как он говорил, «pijabilis».
Вместо горчинки оно на самом деле имело щавельную кислинку, но так как поданный борщ был ещё более кислый, восхищало.
Разговор сразу упал на деревенские имения, их цены, на дела страны, на будущие контракты и разные иные карманные дела. Озорович начал доказывать, что земельную собственность теперь нелегко было купить. Пятка вторил; всё это, однако, было горохом о стену, потому что Шчука не прекословил, не утверждал, слушал. После нескольких рюмок хозяин начал сразу
– А это по-настоящему, – сказал он, – счастливый случай принёс сюда нотариуса, потому что никто лучше него не знает цен, продажи имений и наших интересов. С ним мы как дома; его голова – это
Нотарисус усмехнулся. За столом, однако, до трактования никакого не дошло. Шчука пил, что ему наливали, ел и пережареное и недожареное, продымлённое и затхлое – и молчал, что из него слова нельзя было добыть. Вино, пиво, водку глотал как воду и ничего на нём видно не было.
– О, это игрок! – говорил потихоньку Пятка. – Это игрок!
Между тем из бутылки больше выцедили Озорович и он сам, чем этот гость, равнодушный и задумчивый.
Когда ушли от стола, жена, у которой постоянно на глазах были слёзы, убежала; Пятка пошёл за бумагами, уже всерьёз взялись за дело.
– Как же вам нравится Побереж? – спросил хозяин.
– Ну что же! Имение в руине, – сказал Шчука, – если для меня, то пойдёт, справлюсь с ним. Захотите продать, условия будут доступные, куплю; нет, тогда поеду дальше.
Возмутился на «руину» Пятка, но отрицать не мог, что хозяйство было немного запущенным. Разговаривали совсем не спеша, когда один из придворных пана Щчуки вызвал его, объявляя, что на крыльце его ждёт Аарон. Это всех заинтриговало, но допытываться не смели, в чём было дело. Шчука вышел. Хозяин подкрался бы для подслушивания разговора, но гость с трактирщиком вышли во двор.
Старый Аарон имел кислую мину.
– Ну что? – спросил Шчука.
– Слушать не хочет о продаже, – ответил еврей, – напрасно я старался его на это уговорить. Отпихнул меня.
– Воля его, – сказал холодно Шчука, доставая дорожную сумку и беря из неё три червонных злотых, которые вложил в руку Аарону. – А это за старание, – добавил он, – настаивать не буду.
Старый фактор низко склонился – красивые венгерские дукаты говорили его сердцу.
– Я вам признаюсь, ясно пан, – начал он, кланяясь, – что мне очень жаль и пана Шнехоту, и то, что мы вас тут иметь не будем. Но с паном Шнехотой дело трудное. Едва его физик немного подремонтировал, человек немолодой, а хочет в третий раз жениться. И на что это ему?
– Не знаешь, на ком? – спросил Шчука.
– Вы, ясно пан, тут наших панов знать не можете. Эта девушка бедная, а мать, с позволения, глупая.
– Как зовут?
– Они тут имеют трёх холопов… Вдову зовут Зубовская. Её муж был кассиром у Сапегов. Невеликие это вещи! – махнул он рукой.
Шчука, словно ему было этого достаточно, склонил голову и, попрощавшись с евреем, вернулся в усадьбу. Там уже Пятка имел время поговорить с Озоровичем, а нотариус вбил ему в голову, чтобы на него сдал дело и оставил их наедине.
Случилось, как хотел Озорович; закрылись с бумагами в так называемой канцелярии, в которой ни пера целого, ни календаря не было. Уже падали сумерки, когда нетерпеливый Пятка вернулся и застал Шчуку над бумагами.
– Десять тысяч червонных золотых даёт, – шепнул ему нотариус на ухо, – но хочет в актах порыться, и столько долга вынесет.
– Чёрт возьми, – тихо сказал Пятка, – пусть мне в руки даст наличными две тысячи червонных и пусть себе с кредиторами разбирается, как хочет… Пусть друг друга за нос водят.
На этом основании начали переговоры, и ни к чему не пришли. Назавтра решили ехать за актом в Луцк. Шчука ночевал; послали за овсом в Колки, потому что Пятка продал свой евреям и коней кормил мякиной. Бедная Кася плакала в углу.
IV
Шнехота, живущий в Розвадове, ещё не был старым, но его грустные приключения жизни и собственная натура, неспокойная, страстная, язвительная, раньше времени прибили его и склонили. Выглядел старо, жалко, почти страшно.