Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 62)

В канун этого дня больной был ещё в кровати, не вставал даже; вечером медик осматривал незажившую рану на бёдрах, потому что на груди затянулись и зажили. Что удивительней, утренний ещё визит доктора и медика прошёл обычным образом… узник не должен был знать, что вечером его должны были вывезти. С девяти часов утра до часу никто обычно не входил к нему, но страж ни на минуту не спускал глаз с двери… а та была закрыта на ключ. Ни малейшего шороха внутри слышно не было. Когда в обеденный час солдат, в соответствии с обычаем, отворив дверь при фельдфебеле, вошёл, принося еду, поначалу глазам своим верить не хотел, не увидев узника в комнате… и пустое ложе. Остолбенелый, он вышел спросить того, что стоял на страже, не вывезли ли его… Солдат думал, что над ним шутят.

Оба с фельдфебелем заглянули ещё раз… в комнате было пусто… никого…

Кровать стояла немного смятая, но больной исчез… Потолок и пол были нетронуты.

Для ординарных людей это казалось волшебством! Для других – неразгаданной тайной. Через полчаса на данный знак тревоги все, кто мог отвечать за этот побег, сбежались в ужасе и самом большом отчаянии в домик. Все остолбенели… через минуту уже советовались, не выдать ли его за умершего, но дело было слишком громким.

Было фактом, что лекарь и хирург его видели, говорили с ним ещё с утра, что двери были самым герметичным образом заперты, постоянная стража, окна в целости, нетронутые, всё в порядке… только того узника не хватало.

Как? Каким образом он мог так улететь? Это превосходило людское понимание…

Русские клялись, что это, должно быть, чернокнижник, но высшие урядники, не могущие допустить чуда, подозревали взаимно предательство… подкуп.

На след всё-таки напасть было невозможно. Концы пошли в воду, говорили потихоньку русские.

Комиссия за комиссией съезжались в домик, обставленный густой стражей, выстукивали стены, срывали пол, осматривали углы и, ничего не сделав, каждая из них уходила, сомневаясь в собственном разуме.

«Пожалуй, его кто вывел», – шептали они. – Но когда? Как?

Лекарь, медик, солдаты, всё было тюремное, изученное, бесплатное.

Каждый новокомандированный урядник смеялся несостоятельности предшественников, издевался, клялся, что откроет тайну… а потом возвращался с длинным носом, проклиная польские интриги и хитрость бунтовщиков, и тайные заговоры, к которым все должны были принадлежать, не исключая управления.

Когда так по очереди пять временных комиссий, военных, жандармских, секретных изучало этот несчастливый грунт, а наверху, где ожидали эмиссара, чрезвычайно возрастал гнев, наконец был откомандирован из Петербурга от шефа жандармов очень скромный и незаметный агент, немец, зовущийся попросту Пётр Шмальц. Был он родом из Берлина, но давно уже служил в России. Он славился развязыванием гордиевых узлов.

О мудрости Шмальца никто бы не догадался по его внешности; выглядел на обычного немца, неравнодушного к хорошему пиву; имел даже заспанную мину и атрибут для полицейского ненужный и даже мешающий – круглое и выступающее брюхо. Впрочем, молчал и курил трубку.

Шмальц в разных местных и заграничных миссиях дослужился до ранга коллегиального советника – не пустяк! – а в дырке от пуговицы носил целый бант ленточек. Как его местная полиция приняла, догадаться легко: прибыл из столицы! Но про себя и за глазами смеялись над ним, говоря друг другу потихоньку: что он тут выследит, когда более умные, чем он, ничего найти не смогли?

Первого дня Шмальц курил трубку и читал через очки протоколы своих предшественников… на второй день прошёл прогуляться по городку, а на третий ничего не делал, зевал, жалуясь, что пива хорошего не было. На четвёртый выбрался в домик; пошли с ним полицмейстер и достаточно урядничей черни. Шмальц вошёл в комнатку, посмотрел, взял трубку, потом сел на кровать и курил её в молчании, пока хорошо не разгорелась.

Парамин стоял на пороге с миной, полной сочувствия к репутации такого знаменитого человека, который должен был приобретённую годами славу потерять в таком маленьком городке. Вдруг немец поднял голову, улыбнулся и рукой позвал к себе полицмейстера.

– Прошу вас привести сюда нескольких человек с мотыгами и секирами.

Полицмейстер, скрывая издевательский смех и незначительно пожав плечами, поспешил выполнить приказ. Нескоро добыли у соседей мотыги и забрали в хатах секиры. Трое инвалидов стояло у порога в готовности.

Шмальц тогда медленно встал, вытряс трубку и велел сперва отставить кровать.

Под ней был такой же пол, как во всей комнате, начали его отрывать… когда вдруг одна из балок от слабого прикосновения поднялась, потому что вовсе не была прикреплённой.

Полицмейстер побледнел.

Эта балка, так легко положенная, покрывала глубокое тёмное отверстие, пробитую дыру в старом толстом своде. Шмальц указал рукой полицмейстеру, который уже и сам догадался, что туда спустился узник, для маскировки положив снова за собой это подвижное дерево.

Русские были в неизмерном удивлении над догадливостью и ловкостью флегматичного немца, который послал сразу за лестницей, дабы осмотреть это подземелье.

Взглянув на него вблизи, нашли крепкий штырь, на котором была подвешена верёвка, сделанная из простыней. По ней этот узник должен был спуститься.

Полицейские и солдаты поставили в подземелье связанные лестницы, сперва спустился один из инвалидов, пробуя мощь фонаря, за ним спустился Шмальц и рад не рад Парамин.

Под домиком оказалась старая кладовая, далее подземелье, а от него длинная сводчатая горловина вела вбок на несколько десятков шагов. Тянулась она, видно, и дальше, но недавно и специально была забросана мусором на пару локтей, так, что если хотели идти дальше, должны были бы её кропотливо очищать. После разбора кирпичей, земли и камней пошли дальше уже не обложенным кирпичом коридором, но выбитом в глине пространством наподобие римских катакомб или киевских пещер.

Немец, который на всё обращал внимание, на покрытой пылью земле открыл отчётливые следы человеческих ног и, внимательно к ним присматриваясь с лампой, понял, что шёл только один след к кладовой под дом, а обратно были стопы двоих, видимо, человек. Стопы первого казалась с усилием идущими в противоположном направлении, другого же были значительно меньше и красивей.

На некотором расстоянии пещера снова оказалась завалена сухими камнями, которые было нужно кропотливо разбирать. Следы шли в разных направлениях, путаясь вправо и влево, но немец следил за ними и ими руководствовался. По бокам достаточно часто натыкались на сильно и давно замурованные двери, наверное, ведущие в другие подземелья. Наконец после довольно длинного того неудобного путешествия и для солдат страшного, всполошив летучих мышей и множество крыс, они заметили слабый дневной свет, продирающийся из-за густо сплетённых ветвей.

Было это отверстие, помещённое локтях в пять наверху, которое, как оказалось из расспроса, выходило на берег реки Стир… на пустошь за городом.

На этом должно было окончиться это следствие, сильнейшим убеждением, что пленник ушёл тайными подземельями под домиком, но кто ему их указал и проводил его, этого самые тщательные допросы открыть не могли. Соучастники побега не были открыты.

Хотели бросить подозрение на тех, которые назначили для узника дом, но те легко очистились от упрёков как неместные и вовсе не могущие знать тайн этих подземелий, о которых даже городская полиция до сих пор не имела сведений.

С побегом Павла Зенчевского много вещей как-то легче могли окончиться, потому что сбросили на него, кто что хотел. Однако же главный обвиняемый Заловецкий, несмотря на старания семьи, был приговорён на ссылку в Иркутск, Рабчинский – на год в крепость, а подсудок – на проживание неограниченное время в Оренбурге.

О Павле с той поры никто больше не слышал и не знал, исчез, как в воду канул.

Спустя год после описанных событий пан подсудок Ягловский, получив очень лестное свидетельство от местных властей (играл в вист с губернатором), потом официальный аттестат о слишком плохом состоянии здоровья, за особой монаршей милостью был возвращён в усадьбу в Радищев под пристальнейшим (естественно) полицейским надзором. Это означало, что должен был оплачивать неограниченно полицию. Расшатанное этими событиями здоровье и там среди свежего деревенского воздуха поправиться не хотело. Подсудок погрустнел, постарел, болел, жаловался, поехал в Киев, сидел месяц и получил официальное свидетельство лекарского отделения (врачебной комиссии), что под угрозой смерти ему надлежало искать более мягкого климата. Поскольку хозяйством и делами заниматься не мог, а попал как-то в Радишев купец, добрый, старый приятель подсудка, пан Тжасковский, было продано старое, извечное, прапрадедовское имение в чужие руки. Пока эта продажа представлялась как денежный интерес, пан Ягловский, казалось, не много страдает, но, когда, выполнив формальности, пришлось попрощаться с этими углами, на которых были вырыты следы родительских стоп, где родился, был ребёнком, жил, страдал, обливал слезами, был счастлив, ужасная жалость стиснула сердце. Подсудок, тётя, даже самая весёлая до этих пор панна Целина, ходили со слезами на глазах, не в состоянии расстаться с памятками благословенного прошлого.