Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 45)
Уже над этим первым Адам Прокопович начал трясти головой, не умея понять и допустить, как на свете могли находиться такие дерзкие, такие негодные люди, которые осмеливались стряпать заговоры против правительства. Второе письмо было ещё хуже. Указывали в нём полицмейстеру, что через повет и местечко вела дорога, которой, согласно всякому вероятию, убегающие из Киева преступники должны были перемещаться… приказывали поставить стражу на перекрёстках, никого не пуская без бумаг, а особенно проверять людей, выдающих себя за иностранцев и имеющих якобы иностранный паспорт.
Холодный пот выступил на лице секретаря.
– Для этих людей нет ничего святого! – воскликнул он. – Паспорт! Недостойные!
Третье воззвание, сверху которого стояло предупреждение:
Секретарь заломил руки.
– Ну да! – крикнул он. – Это был он! Это был он! У меня был хороший нюх… а полковник склонялся к политики! Его нужно было сразу в кандалы… и в тюрьму… это был он… а теперь… ищи ветра в поле. Узнают, что мы его пропустили, что я ему паспорт визовал, схватят его и мою подпись найдут… так я пропал… пропал! Пропал!
Отчаявшийся секретарь закрыл глаза, инстинктивно побежал в угол за стол, достал бутылку, откупорил и напился рома, который один только в таких отчаянных случаях может вернуть утраченное самообладание.
– Боже, будь милостив ко мне! – воскликнул он, возвращаясь в угол, в котором перед образом Спасителя горела слабо светящаяся лампадка.
Ром и молитва добавила ему мужества.
– Но не может быть, чтобы он в такую чёрную ночь куда-то выехал! С больными зубами! Ба! Его зубы так мучают, как мне… это притворство… Нет! Мы его должны поймать…
Господь Бог милостив! Я бы его схватил… паспорта и визы следа не останется.
Хотел снова храбрости искать в бутылке, когда полковник, который наскоро оделся и подкрепился коньяком, вбежал, препоясывая шпагу.
– Солдат нет… десять минут… а солдат нет!
– Мы его схватим, этого негодяя… он должен быть в городе, ночь чёрная как ад и дождь… он не поехал!
– Глупый, это как раз ночь для побега.
Секретарь схватился за волосы. Застучало в сенях, на пороге показался подпоручик Самойленко, а за ним карабины солдат.
– Что тебе, полковник? – воскликнул на пороге, смеясь, молодой военный. – Чего ты нас по дождю и грязи беспокоишь?… Не пора ли тебе спать?
Но, поглядев на бледное лицо и дрожащие уста Прамина, Самойленко замолк, догадался, что дело было важное.
– Коня с седлом… подавай коня! – кричал полковник.
– Что случилось? Что?
– Ничего… правительственное дело… весьма важный арестант… политическое дело… солдаты пойдут со мной, осадят дом, который покажу, и не выпустят из него никого… а если бы хотел ускользнуть, схватят… пусть бы убили.
Конь стоял перед крыльцом равно удивлённый, как и денщик, что его вывел, – оба зевали.
Секретарь завернул брюки, должен был с закрытым полой фонариком вести солдат. Всё, что жило в полиции, двинулось на великую экспедицию. Дождь лил безжалостный.
В противоречии с оживлением, какое царило около дома полицмейстера, местечко представляло вид умерший и сонный. Кое-где блестел бледный свет сальной свечи, живописно отражающийся в грязи и лужах. Ворота домов были закрыты, глубокую тишину прерывал только плеск дождя и вода, льющая с крыш… На улицах ни живой души… Магазины давно позакрывались. Только из шинков, и то не всех, через щели ставней светилось.
Полицмейстер, не обращая внимания на опасности, потому что в местечке, поверенном его опеке, на улице ночью можно было прекрасно свернуть себе шею, среди ям и плавающих в грязи балок, быстро продвигался к дому Нысоновичей. Был это один из самых удобных заезжих домов, который в плане внешности уступал одному только, дому толстого Лейзера. Когда-то это был известный кабак… сегодня, к сожалению, не славящийся ни прежним токаем, ни чистым зеленьяком. Продавали там ещё мадейру и портер, но всё-таки не плоды отечественного производства. Дом погружён был в темноту, ставни закрыты, ворота заперты… В молчании окружили его, поставили солдат у всех входов, под окнами, вокруг… а полицмейстер, держа рукоять шпаги, сильно рванул дверку, в убеждении, что была закрыта. Это избыточное усилие чуть не стало причиной падения на пороге, потому что дверочка отворилась с неожиданной лёгкостью, и полковник вбежал в тёмный дом, едва держась на ногах… Его охватила ночь… Он крикнул официальным языком:
– Света!
На этот известный голос задвигались в комнатах еврейки и евреи… четверо разом отворили двери и четыре полосы света упали в сени, тёмные и пустые.
Полицмейстер под впечатлением страха, беспокойства и суровой ответственности, какая его могла ожидать, бросился на первого еврея, который ему навязался, схватил его за горло и воскликнул голосом, сдавленным от гнева:
– Где путник? Говори… где путник?
Сбежавшиеся со всего дома жильцы окружили полковника, сам очень серьёзный хозяин не мог понять, что произошло, но, видя его разгневанным, отклонил ермолку и спросил:
– Кого ясно пан ищет?
– Бунтовщиков, заговорщиков… я вас научу. Где путник?
– Какой путник?
Затем секретарь, идущий следом за Парамином, заметил Ицка и подскочил к нему.
– Ага! Уж ты теперь не знаете, какой путник… Саранча этакая! Какой путник? А тот, с которым ты приходил в полицию.
– А, вай! Прошу ясного полковника в покой, – сказал хозяин.
– Где путник? – кричали полковник и секретарь.
– А, прошу вас, ясный пан, в чём же мы виноваты… путник отрапортовался, мы его проводили в полицию, господин секретарь ему паспорт подписал…
– Взять его в тюрьму, – крикнул полковник, указывая на Ицка.
– Но где путник?
– Разве я могу знать, где он есть… Как вы ему паспорт подписали и поставили печать… пошёл себе экипаж искать. Уже будет три часа, как его тут не слышно.
Парамин схватился за голову.
– Лжёшь, – воскликнул он еврею.
Старый Нысон обиделся, пожал плечами и сказал медленно:
– Ищите его, господа…
Со стороны ворот показались трое солдат с карабинами, офицер, секретарь, двое полицейских… пошли для ревизии в дом. Полковник как бессознательный вошёл в избу, сел… подали ему бутылку вина, начал пить, ругаясь, и ругался, попивая. Весьма подозрительного путника не было и следа.
После чересчур деятельного обыска дома и даже подвала, из которого солдаты, естественно, вынесли несколько бутылок, после допроса слуг, вышло протокольное следствие.
Из признаний Ицка, молодой Рифки, которая носила путнику рыбу, и внука хозяина, который ходил к нему, напрасно склоняя его к бутылке вина, оказалось, что этот подозрительный мужчина прибыл с утра, мало что ел, что вообще не пил, что с ним и его немчизной разговаривать было слишком трудно, что имел с собой несколько или более десятка часов, что во время пребывания показывал полное спокойствие, хотя очевидно, спешил с выездом. Куда ехал? Осталось неразрешимой загадкой.
Секретарь, который визовал паспорт, не бросил более внимательный взгляд на предыдущие подписи и дату. В каждом ином маленьком местечке из направления улиц можно было сделать вывод, с которой стороны света приехал путник, и в которую направлялся; тут, облитые вокруг водой руины имели только одну дорогу, которою в них въезжали и выезжали.
Московская полиция, как много иных органов власти, вовсе не привыкла к тонкому проникновению в мелкие подробности и заключению вывода деятельности, у неё насилие заменяет быстроту. В Англии детективы должны ломать себе головы, чтобы не зацепить невинного; тут, когда ищут одного, вольно иногда посадить десятерых, что тем приятней, что каждый из них ещё заплатить должен.
В этот раз, однако же, полицмейстер напряг все умственные органы… приказал подать себе свечу и проводить в комнату, которую занимал путник. Он рассчитывал на то, что там, может, найдёт какую зацепку. Покой, который занимал этот таинственный человек, счастьем, после его удаления не был подметён.
Парамин, ведя за собой секретаря, вошёл в комнату, заостряя все свои органы чувств. Одно окошко, один столик, сеном выстланное ложе, которое сохраняло оттиск тела, что на нём покоилось, стульчик, выдвинутый на середину покоя, – вот что заметил на первый взгляд полицмейстер. Секретарь вздыхал, темнело в его глазах, не видел ничего, в ушах стучали слова:
Бумаги были смятые и порванные, но на них тут и там стояли обрывочные слова, написанные по-польски.
Парамин ударил себя по лицу.
– Позвать мне сюда Ицка.
Секретарь немедленно притянул его, испуганного, за воротник.
– Отвечай… и правду… правду! А то погибнешь… Выметалась ли комната раньше, чем её занял путник? Кто её перед тем занимал?
– Перед ним? А, вай! Стоял пан Стецкий… а была ли выметена? Конечно, была выметена…
– А под кроватью?
– Ну… везде… сена не было даже на кровати и вай.