Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 47)

– Мы тут… пане… вдвоём с больным старцем… холодно… Задержитесь, пан… я его спрошу. Сядь, пан… минуту… я пойду.

Говоря это, она заикалась, хотела идти, возвращалась, сама не зная, что делать, заломила руки, смотрела на незнакомца, который упал на лавку и замолчал, опустив голову.

Наконец вышла в сени, и там остановилась ещё, размышляя о том, что делать дальше, и только через какое-то время отворила дверь в покой больного, быстрый взор которого встретил её на пороге. Старик, опёршись на локоть, неспокойный, как бы предчувствуя что-то, глядел в неё как в тучу.

Панна Роза стояла немая.

– Незнакомец… путник… заблудился… просит…

– Знаю, знаю, проводи его сюда, пусть придёт, знаю… – лихорадочно воскликнул старец.

– Знаешь? – спросила удивлённая Роза.

– Знаю… снился… это он. Тихо, пусть придёт, пусть придёт… о, Боже…

Плохо сделалось бедной женщине, едва могла развернуться и выйти, опираясь о стены. Старик весь поднялся, вытянул руки, вздыхал и повторял тихо себе:

– Милосердный Боже… это он… ещё поглядят на него мои глаза. Это он… Но радоваться ли мне? Что за безумие… приговорённый… беглец… о, Боже! Из-за меня… виселица…

Говоря это, он закрыл глаза, но дверь скрипнула, он отбросил быстро руки и вытянул.

– Павел! – воскликнул он, едва увидев фигуру, которая остановилась у порога.

В молчании шибкими шагами незнакомец подбежал к кровати и упал на колени, не говоря ни слова. Руки старца покоились на его плечах, а уста на лбу… и старец начал плакать. Плакали оба, а панна Роза, стоя рядом, заходила сдавленным плачем. Но её забота и сознательность вывели её тотчас назад в челядную комнату, боялась, чтобы Приска не подсмотрела их или не подслушала. Поэтому велела принести огня, хотела приготовить что-нибудь тёплого… но что? В убогой хате было нечем принять путника. Приставили к огню немного молока… были остатки чёрствого хлеба. Успокоенная равнодушием служанки, которая, бормоча, зажигала лучину, та вернулась в комнату старика… Прибывший ещё стоял на коленях у его ложа… оба плакали, невразумительно говоря отрывочные слова.

– Павел! – повторял старец. – Садись, открой лицо, пусть увижу тебя… последний раз глядят на тебя мои глаза… последний. Бог велик… но ты мог подвергаться опасности, чтобы прибыть ко мне.

– Не будем говорить ни о какой опасности, – тихо отпарировал путник, только теперь поздоровавшись с плачущей женщиной, которая поглядывала на него с тревогой и материнской любовью, – не будем говорить… Я привык к борьбе, к бедности и к такой жизни. Ничего мне не станет, отец… Родина звала, приказали идти на родину… я был должен… а, пользуясь этим, пришёл тебя увидеть, обнять, и хоть минуту побыть с тобой.

– О, Боже мой! – воскликнул старик. – Но как же ты сумеешь отсюда выбраться?… Знаешь, как следят, тут тебя знают… тут каждый шаг… это угроза смерти.

– Не имею также причины дорожить своей жизнью, дорогой отец, хоть не боюсь за неё… Научился изгнанием… обманывать самых быстрых, прокрадываться, выскальзывать… и исчезать.

– Но тут… где тебя знают?

– Однако! – усмехнулся путник. – Поговорим лучше о тебе.

– Обо мне? Что же я тебе скажу? Гляди, видишь… доживаю последние дни… лежу, молюсь… ангела-хранителя имею в ней, – добавил он, указывая на женщину. – Я жил только надеждой на весть о тебе… чувствовал, что ты жив, но не знал, что делаешь… чувствовал, что перед смертью мои глаза увидят тебя, хоть разум этому сопротивлялся. Но вижу тебя и страх меня пронимает.

– Отец, – сказал Павел со спокойной резигнацией, – не бойся обо мне, я жизнь давно отдал народному делу, она ему принадлежит. От моей жертвы не отступлю. Я уговорил только себя, чтобы тебя увидеть.

– Мой добрый Павел, достойный, честный ребёнок, говори, – сказал старик, – говори, как тебе живётся?

– Можно ли спрашивать об этом изгнанника, эмигранта, бродягу? Живу, но живу всей мыслью о родине и работой для неё. Сносим нужду, идём, толкаемые… сносим. Принимали нас триумфами, провожали криками, всё это уступило грустной реальности, пришло равнодушие… Мы среди чужих, братьев не имеем! Я выучился на часовщика, живу с этого кое-как. Но сегодня нечего о том думать, сейчас в стране что-то готовится… нужны были смелые, дабы могли войти и принести приказы и новости, – я пошёл.

– Идя на погибель, – сказал старик.

– Знаю, – отпарировал Павел, – но погибнуть ради святого дела – может ли быть что-нибудь более благородное?

– Да! – сказал старик, поднимая руки. – Мы всем родом по Божьему Проведению были предназначены на страдание и погибель. Твой прадед имел значительные богатства, дед воспитывал тебя в милости, отец жил в тяжёлой работе и умирает в нужде… а ты…

– Но из нас ни один не запятнал себя, – прибавил Павел, – счастье – не задача человека, это случайность в жизни.

– Говори о себе, – сказал старик, – говори.

– Отец мой, я всё тебе уже поведал… остальное говорит моё присутствие на этой земле…

– Куда же пойдёшь? Что думаешь?

– Не знаю… у меня важные бумаги, имею поручения… кажется, что часть заговора уже открыли, некоторых преследуют. Моя миссия тем больше. Как с ней справлюсь, это один Бог знает. Верю в его Проведение… А если мне предназначено умереть… не побоюсь… Я побежал сюда, потому что обязательно тебя хотел увидеть, всё-таки, чтобы взять твоё благословение на жизнь, работу или смерть… но и тут… долго остаться не могу. Что-то не удалось…

– Что же?

– Ничего… но имею сомнение, что мне что-то здесь может угрожать. Едва я прибыл в Луцк, велели мне в полиции паспорт регистрировать, я не мог этому противостоять, чтобы не потянуть на себя подозрений. Приказали мне представиться лично… несчастье хотело, чтобы там встретил…

– Кого?

– Шувалу…

– Шувалу! Он узнал тебя?

– Не знаю. Поглядел, задрожал, задержался, поколебался и ушёл. Но всё-таки я не уверен уже ни в этой усадьбе, ни в околице. Если немного заподозрил, будет меня здесь искать.

– Если бы узнал, – сказал старик, – не отпустил бы тебя.

– Так и мне казалось… Но этот человек ненавидит нас, ежели мысль застрянет в нём, пошлёт сюда шпионов, будет искать и не пропустит меня.

– Я ему обязан, что лежу в этой берлоге, – ответил старик, – что уничтожен. Не имею покоя от него. Безжалостный… Ежели так, не оставайся здесь… уходи… но куда направишься?

Павел подумал.

– Не знаю, надобно мне в глубь страны врезаться, в сторону пинского Полесья, у меня есть указанные дома, дороги. Лишь бы мог уйти из этой околицы к Маюничам… там меня укроют… О, отец мой, не будем говорить обо мне, поговорим о тебе…

В эти минуты бедная Роза принесла с кухни тёплое молока в горшке и краюшку хлеба. У неё собирались слёзы, что так бедно должна была принять дорогого гостя, но в доме ничего не было, а посылать в эту пору к корчмару значило обратить внимание.

– Мой дорогой Павел, поздняя ночь, – сказала она, обеспокоенная, – а у нас ничего не было, за исключением молока и хлеба… может, что-нибудь тёплое выпьешь?

Павел принял еду, на его глазах заискрились слёзы… он понял отцовскую бедность, сердце его сжалось.

Хотел сразу панне Розе отдать то, что принёс с собой для отца из собственной работы, но на мгновение отойти от него было невозможно. Старец не мог насытиться сыном… смотрел, слушал, велел ему подвинуться, держал за руку… и плакал.

Было уже хорошо за полночь, а разговор ещё не прервался, спозаранку Павел должен был в сумраке идти бродить дальше.

Когда это происходило в бедной усадебке Зенчевского, в парадной корчме у Фроима Дубенчика около полуночи уже погасили свет. Лил дождь, выл ветер, путников в такую ночь ожидать невозможно, поэтому все ложились спать заранее и закрывались, но старый Фроим, которому торговля углём спать не давала, не сомкнул ещё глаз… среди тишины и ночи считал.

Вдруг его внимательное ухо что-то поразило, как бы отдалённый звук почтового колокольчика, извещающего на частных дорогах об уряднике. Фроим поднялся на подушках и слушал. Несколько раз звякнул колокольчик, но вдруг перестал… Старый еврей был уверен, что зазвенело в его ушах, когда начали стучать в ворота. Колокольчика не было, но кони фыркали.

Он вскочил, крича фактору, чтобы пошёл посмотреть, кто стучит в ворота, а сам быстро накинул халат, дабы быть в готовности. Разожгли притушённый огонь и свечи в лампе; через мгновение высокий, плечистый мужчина вошёл в комнату… огляделся и кивнул Фроиму. Еврей не узнал его, но увидел пальцы на устах и на воротнике офицерский знак. Он низко поклонился.

– Пойдём в альков, – сказал прибывший, – закрыть ворота конюшни, – пусть коней не распрягают, бросить им сена.

Только теперь Фроим больше по голосу, чем по закрытому лицу, распознал справника Шувалу… по нему прошла дрожь. Он знал, что ночное путешествие такого важного урядника не бывает без причины.

Вошли в альков. Справник не снял ни плаща, ни шапки.

– Слушай, Фроим, мы знакомы не с сегодняшнего дня, я тебе доверяю, – сказал он медленно, – ты не раз служил правительству и правительство тебе выплачивало… правда?

– Ну, что это говорить, – отпарировал старый еврей, – каждый должен служить своему правительству, у нас это в Библии написано.

– Можешь мне и правительству оказать большую услугу, но молчать, как могила.

– Разве еврей когда-нибудь что выдал? – отпарировал Фроим.

– Есть страшный заговор, состряпанный против правительства и царя. Снова поляки бросаются на свою погибель. Их эмиграция рассылает по стране бунтовать… полно этих негодяев наплыло. Жив старый Зенчевский? Ещё его дьяволы не взяли?