Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 35)

– Нет, – отвечала докторова, изучающе глядя ему в глаза, – но за результат ручаться не могу.

– Если, пани, захотите – сможете это, – сказал президент. – Что думаете о том, если мы сошлись бы в нейтральном месте и поговорили.

– Да, это вещь очень простая, – отозвалась хозяйка, – не отказываюсь, но простите меня, президент, после последнего вашего появления у меня вы не должны удивляться, что мы должны быть осторожны.

На лице прибывшего показался и исчез румянец гнева и нетерпения.

– Смилуйся, пани, – воскликнул он, – всё-таки ему ничего не грозит – жизни его не лишу, в бумагах своих я не нуждаюсь. Желаю согласия, может оно и для него быть полезным.

– Когда же хотите с ним увидеться?

– Как можно скорее, – отозвался президент, – хочу как можно скорей уладить лежащие между нами обстоятельства, если они дадутся. Вы видите меня, пани, успокоенным и смирившимся.

– Может ли кто присутствовать при встрече? – спросила доктрова.

– Зачем? – отпарировал президент иронично. – Я бы его больше, чем он меня, должен бояться. – Что ему грозит? На что нам свидетели?

Он ходил, не кладя шляпы, по покою – остановился и поглядел на хозяйку.

– Стало быть, я могу надеяться? – добавил он.

– Сделаю, что могу, и дам вам знать.

Прибывший вежливо поклонился.

– Я бы просил, чтобы это произошло как можно скорее.

Послушная этой просьбе докторова тут же по уходу президента послала посыльного, торопя Теодора с прибытием… Через час он был уже у неё.

– У меня есть, не знаю, хорошая ли для вас, или плохая для объявления, но всегда интересная новость.

– Что же это может быть? – спокойно сказал Теодор.

– Часом ранее был у меня президент, – добавила она, – президент, который никогда в жизни не должен был переступать порог этого дома. Он желает – согласия, желает тут, у меня, сойтись с тобой и поговорить. Сам первый делает шаг к примирению.

Мурминский слушал сначала удивлённый, недоверчивый, потом рассмеялся.

– Он! Со мной! Желает согласия! – воскликнул он. – Это дивно звучит в моих ушах. Было бы это доказательство, что сам чувствует, что меня не победит. Но кто знает человека, эта вещь непонятна. Не понимаю, – добросил он, – не пойму. Это, пожалуй, должно быть предательством.

– Но каким же образом?

– Не понимаю, и опасаюсь…

– Чего тебе его бояться?

Теодор задумался.

– Сверх всяких слов отвратительным будет для меня встреча с человеком, который сделал мне столько зла, в котором чувствую неприятеля – который измениться для меня не может.

– Согласия никогда отталкивать не годится!

– Мы должны будем видеться при свидетелях?

– Нет – одни.

– Когда? – спросил Мурминский.

– Как можно скорее.

Теодор задумался.

– Хорошо, – сказал он, – посылай, пани, за ним, я готов, зачем нам откладывать? Пусть придёт.

Докторова немного удивилась внезапному решению.

– Не хочешь подумать? Рассудить?

– Нет, предпочитаю сбросить это с себя немедленно, я убеждён, что это ни к чему не приведёт…

Говоря это, Мурминский бросился на кресло, заломил руки и остался неподвижным.

– Отложим это до завтра, – шепнула, касаясь его руки, докторова. – Не нужно показывать излишнюю поспешность, есть время подумать, как с ним обходиться.

– Как мне диктует чувство, – отпарировал Мурминский, – но если, пани, хочешь до завтра… Соглашусь.

Решили тогда встретиться завтра в двенадцать часов.

Мурминский с этой дивной новостью поспешил к Куделке, который не знал, что думать.

– Ба! – сказал он через минуту. – Это только значит, что рассчитали всякие вероятности – и предпочитают убить дело, не делая огласки. Ты должен быть бдительным, они люди ловкие, а в выборе средств неразборчивые…

Этого вечера приехала в город панна Тола; выйдя из кареты, она направилась прямо к докторовой. От неё она узнала о большой новости. Вместо радости она произвела на неё какое-то болезненное впечатление – сердце сжалось…

– Боюсь, – сказала она потихоньку.

– Но чего бы худшего для него мы могли бы опасаться?

– Не знаю, боюсь от них всего…

Докторова, смеясь, пожала плечами.

Тола гостила у подруги с час.

– Сегодня, – отозвалась она, уходя, – не прошу тебя к себе, но завтра, когда свершится эта страшная встреча… позволь мне или прибежать к тебе, или прийти ко мне…

Весь вечер Мурминский провёл в своей комнатке с сигарой в зубах в каких-то неопределённых думах.

На городских часах било двенадцать, когда президент входил на лестницу дома докторовой, Мурминского не было ещё. Эта поспешность доказывала, как очень желал, чтобы свидание пришло к результату.

Докторова его приняла снова в прихожей…

– Идите в кабинет за салоном, – сказала она, приветствуя его издалека. – Дверь будет открыта, а выхода из него никакого нет, поэтому подслушанными быть не можете, и будете полностью свободными. Идите, я тут останусь.

Ничего не говоря, президент, очень бледный, но убранный великой серьёзностью, немедля пошёл в кабинет и, не бросая шляпы, остановился, опершись о тот камин, в котором недавно сжёг бумаги Мурминских.

Через десять минут потом в салоне послышались шаги. Теодор, довольно спокойный, приблизился к порогу. Глаза двух непримиримых врагов встретились с выражением, в котором было больше, может, любопытства, чем гнева, оба старались изучить своё расположение.

Когда Мурминский переступил порог, президент не спеша подошёл к нему.

– Пане Теодор, – сказал он дрожащим голосом, – я сам желал с вами удивиться… Независящие от нас обстоятельства сделали нас врагами… сегодня память о той, которая и для вас была матерью, должна сблизить неприятелей и выхлопотать спокойствие её тени…

Теодор молчал.

– По крайней мере в эти минуты, – отозвался он после долгой паузы, – я войну не начинал… Видите, что я появился на ваше приглашение…

Президент в свою очередь долго молчал.

– Сделай, пан, согласие и договорённость возможными, – произнёс он несмело. – Чего, пан, требуешь от нас?

– Ничего, – сказал Мурминский, – права, какие я имею после матери, тех вы отобрать не можете, возьму наследство после неё, потому что то, что мне выделила, я получил…

– Не о том речь, – прервал президент, – выслушай меня терпеливо.

– Очень охотно.

– Положение великих семей и исторических имён, как наши, – говорил дальше с серьёзностью президент, – нелегко бывают поняты в иных сферах. Мы имеем особенные обязанности, потому что стоим на светильнике народа… Ничего более болезненным быть не может для семьи, как унижение матери рода… отрекающейся от уважаемого имени ради других каких-то связей… унижающих со всех взглядов…

– Я понимаю, к чему вы клоните, – прервал Теодор, – но, простите, я на этом положении не могу стоять и эти вещи совсем иначе понимаю. Для меня имена всех честных людей – одной ценности. Заслуги предков – милое наследство, но, хоть менее оценённые и видимые, имеют и бедные, и неизвестные… также своё достоинство и заслуги.