Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 30)

Только смех панны Дороты и панны Клары, двух гардеробщиц с первого этажа и низа, – облил его как холодной водой. Профессор спрятал конверт в карман, вернулся на верх, отправил мальчика, давая ему талер, чтобы ничего не разболтал, – сам же, укутавшись в плащ, закрыв дверь, пошёл только в город, дабы нанять экипаж у известного еврея, который его уже несколько раз возил на деревню.

Профессор совсем не рассчитывал, что будет ночевать в дороге – и со страху, как бы кто-нибудь его бумаг не украл, в маленькой корчме на тракте вынужденный провести несколько часов, зажигал свечи и глаз не сомкнул.

Только около десяти часов на следующий день он доехал до усадьбы в Калиске… Обе пани сидели ещё за завтраком под открытым крыльцом со стороны сада, покрытым зелёным плющом, когда весь покрытый пылью, с остатком волос в беспорядке, среди них появился профессор и упал, от усталости не в состоянии говорить, на лавку…

Докторова сразу узнала по нему, что прибыл не напрасно… но лицо достойного Куделки улыбалось, несмотря на смертельную усталость, – это радовало… Тола как можно скорей засуетилась около чая.

Наконец отдохнув, первые слова, которые произнёс были: «Я здесь!»

– А чего так спешил? – спросила докторова.

– Боялся умереть, мне больше восьмидесяти лет.

Обе дамы рассмеялись.

– Не смейтесь, – воскликнул профессор, доставая из кармана конверт и бросая его на стол, – вот что вёз!

Можно себе представить удивление и радость тех дам, когда увидели добычу. Профессор должен был рассказать, как она чудесным образом попала ему в руки и сохранилась.

– Но, видите, – добавил он, – а если бы мне неожиданно пришла фантазия вернуться на Авраамово лоно, бедный человечек мог бы от этого пострадать. Не хотел иметь на совести.

Наступили совещания, что предпринять.

– Ни минуты не раздумывая, – воскликнул Куделка, – возвращаюсь в город, положив в некие руки депозит, и завтра оглашаю в газете.

– Как? – спросила докторова.

– А ну – как есть. «Извещается пан Теодор Мурминский и просят знакомых, чтобы ему объявили, где кто-нибудь найдётся, что депозит матери, собранный для него, под его адресом, последней её волей и завещанием заверенный… находится в руках проф. Куделки. А так как названному более восьмидесяти лет, просит пана Теодора, чтобы его как можно скорей соизволил забрать».

В этой мысли объявление отредактировали.

Профессор отдохнул, съел обед, отправил еврея, который привёз его на трясущемся возке, панна Тола дала ему более удобную карету, и на ней он добрался до города, хотя довольно поздно ночью.

На другой день он сам пошёл в редакцию и отнёс своё воззвание.

Уже вечером в городе его читали и комментировали, а крика и шума наделало немало. Куделка в этой день пойдя спать пораньше, вовсе о том не знал. В девять часов, когда он был ещё не одет, зазвонили в дверь.

Президент, величественный, прямой, с нахмуренными бровями, показался на пороге. Поглядел на отворяющего ему старичка, едва кивнул ему головой, достал из кармана газету, указал пальцем воззвание и воскликнул грозным голосом:

– Что это?

– Это? Объявление.

– Кто это подал?

– Я.

– Вы? Что это значит? Новая интрига или клевета? – воскликнул президент. – Но как иные искушения мог стереть в месиво, так и с этим справлюсь.

Куделка был человек спокойный, поднял очи горе и склонился, как бы прощался с президентом. Тот стоял.

– Объяснитесь мне, что это значит?

– Настолько, насколько я сам себе это объяснить умею, – сказал тихо и очень мягко профессор, который вовсе не испугался грозного голоса, скорее что-то наподобие саркастичной усмешки блуждало по его устам, – пани президентша secundo voto[12] Мурминская.

– Что вы плетёте? – крикнул президент.

– То, что стоит на конверте, – говорил медленно Куделка, – президентша secundo voto Мурминская, – повторил он, отчётливо проговаривая каждую букву, – когда чувствовала близкую смерть, позвала ксендза Еремея Заклику, Господи, свети над его душой, для последней исповеди и вручения ему рекомендации, которую, видно, кому-нибудь другому доверить не хотела.

Президент издевательски рассмеялся, а Куделка говорил дальше, не обращая на это внимания:

– Депозит, составленный у ксендза Еремея, не был найден после его смерти.

– Да, но вы его подделали, – вставил президент.

– Это покажется, это покажется, – спокойно продолжал профессор. – С книжками прелата, которые я купил, он попал в мои руки и только вчера я его нашёл.

Президент это приветствовал ещё более громким смехом.

– Отлично – только немного неловко, – воскликнул он. – И кто же поверит вашим бредням? За кого людей считаете?… Интриганы… фальсификаторы… и ты – старик.

– С позволения, – вставил профессор, – я за обвинение в фальсификации на суд позову.

– Где же эти ваши воображаемые документы? Где? Это пасквиль только, это газетная статья, – воскликнул президент. – Где эти бумаги?

– С позволения, – поклонился с улыбкой Куделка, – хоть у меня камин не зажжён, но чужим опытом научен, не имею охоты сдаваться на дискрецию ясно вельможного пана. Бумаги покажутся в своё время.

Кровь выступила на лице достойного пана, посмотрел сверху на маленького профессорчика, который смел ему ставить чело, – и начал с иного тона.

– Пане профессор, – сказал он, – ни вашему возрасту, ни призванию несвойственно лезть в такие грязные интриги. Желаю вам, если мил покой, бросить это и не быть инструментом подлых людей… которых я вовсе не боюсь.

– Вы знаете меня много лет, пан президент, – отозвался старик, – я человек спокойный, procul negotiis[13], но когда Провидение меня использует как инструмент, такой большой пани трудно не служить.

– Но это же очевидная клевета! Бумаги! Что это за бумаги! Нет их на свете, вы хотели только меня и мать опорочить в деле… о том у вас речь.

– Если вы думаете, что я, задетый этим упрёком, – сказал старик, – пойду сразу в конторку, достану конверт с пятью печатями и захочу вам его показать, чтобы у меня его вырвали также, как у докторовой, то вы ошибаетесь, ясно вельможный пан. Нет, хоть я старый, но не такой неловкий.

Президент смерил его быстрым взглядом, полным яда.

– Я буду вынужден официально упомянуть о клевете… о пасквили… – воскликнул он грозно.

– Мне-то что, отвечу и оборонюсь, – сказал профессор.

– Допустив даже, что что-то существует, в минуту горячки неловко и бессознательно или фигурально написанное, – говорил достойный пан, – что из того? Этого негодяя нет в живых, это явная вещь, а я наследник…

– Это суд решит, – добавил Куделка. – Не моё дело – не моё.

– Говоришь, что меня где-нибудь повергнешь? Здесь? В суде?

– Не имею обязанности, мне кажется, казалось, я с вами рассчитаюсь – отвечу перед судом…

– Старик голову потерял! Глупец! – трясясь, прибавил президент. – С тобой не о чем говорить.

Куделка открыл дверь и поклонился.

– Ещё раз по-людски поговорим, – запирая дверь, сильно крикнул президент, – имеешь какой конверт?

– Имею…

– Моя мать в последних минутах была по причине невралгии часто не в себе – это всем известно. Любила до избытка этого негодяя, могла ему из чувствительности дать фамилию ребёнка… это ничего не доказывает. В таком состоянии, в каком моя мать сходила со света, никакие дела не важны. Если бы ты имел совесть.

– Пане президент, – прервал Куделка, – решать – это вещь суда, не моя.

Президент ещё стоял, болтал, оттягивал, в конце концов сам не знал, как поступить с упрямым стариком.

Смерил его пару раз от стоп до головы, бормоча…

– Если не даёт знать о себе, значит его нет в живых, – добавил он, – а в таком случае, я кладу оппозицию, чтобы мне эта подделка была отдана. Вы просчитались, – прибавил он, смеясь. – Покорно кланяюсь.

– Я также, – сказал Куделка, и, уходя, закрыл дверь.

Грустной была жизнь того создания, которое мгновение блистало на большом и непостоянном свете, испробовало его удовольствия, испытало в них безвкусицу и, вынесши сломанное сердце, отступило так со всем арсеналом молодости в разновидность добровольного деревенского скита. Тола, воспитанная довольно легкомысленной тётей, которая иной жизни, чем искусственная, лихорадочная, захватывающая и фальшивая, не понимала, выбралась из того кипятка своими силами. Немного помогла ей встреча человека, который в то время был ещё во всём рассвете юношеского духа и самых благородных течений к идеалам. Теодор Мурминский, любимый ребёнок женщины достойной и правдивой, но немного слабой, под управлением отца выработал в себе первые здоровые понятия о свете и жизни. Старый Мурминский был аж до избытка идеалистом и верил в утопию больше, чем в реальность. Ему казалось, что мир уже на дороге к возрождению и поимки цели вековых усилий; ребёнка также вскормил как бы не для настоящего, но для будущего готовил. Сын всей юношеской душой принял все науки отца и с ними вышел в свет, который вопреки ожиданиям нашёл совсем другим. Таким образом, он должен был вести постоянную борьбу, а с юношеской верой и силой вступая в неё, не считаясь с привычками и обычаями века, познал разочарования, вышел из неё раненый, разбитый… сомневающийся. Была это отчасти также судьба его отца. Президентша полюбила его, привязалась к нему, отдала ему руку и настояния семьи вынудили несчастную скрывать эту связь. Мурминский, больно тронутый, отступил, чтобы не отравить её жизнь.