Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 29)
– Подадим друг другу руки, – прервала Тола, – мы слабые, но будем сражаться за справедливость, за угнетённых и обиженных… победим!
– И однако, моя пани, – сказал через мгновение профессор, – зачем ему в руки было давать эти бумаги?
– Я должна была всё-таки их показать – если бы я их не дала, он бы их вырвал, всё-таки не колебался меня, бросающуюся в огонь, толкнуть так сильно, что чуть не упала.
– И это человек, – рассмеялся Куделка, – повсеместно пользующийся уважением, покрытый почётом сограждан, человек, которому плащик добродетели служит для прикрытия…
– Грязный! – добросила Тола.
Говоря это, она повисла на шее подруги.
– Дорога моя, – воскликнула она, – нечего плакать, но будем делать, что нужно, чтобы… дать победу правде. Нас две слабые женщины… и один…
– Слабый старичок! – вставил Куделка.
– Да, но с нами есть сила справедливости… Нужно сорвать маску с этих подхалимов, – кричала, запаляясь, панна. – Значит, тихо! Ни слова – но за дело! Не жаловаться, не плакать, не разглашать… не будить их бдительности – нужно действовать!
Она обернулась к Куделке.
– Выехал ли ксендз Сальвиани? – спросила она.
– Ещё нет…
– Ему нужно поручить изъятие официальных бумаг, он лучше всех знает, где и каких… Нужно много денег… сколько бы не потребовал… пожертвую… Послать специально… обдумай, пан, средства. Сегодня, без промедлений – сию минуту.
Куделка поклонился, а докторова вытерла слёзы.
– Из тебя настоящая героиня!..
Целых два года прошло после описанных событий – два долгих года, которые после себя почти никакого видимого следа не оставили. Часто так внешняя оболочка человека остаётся на вид нетронутой, хотя её постепенно изнутри сокрушают силы, действие которых проявляется только в последние минуты.
После того памятного дня у докторовой президент в течении недели, может, не выходил из дома – видно, боялся какой-то вспышки, которая вовсе не наступала. Мог себе даже вообразить, что бедная женщина испугалась его, и что всяческие дальнейшие шаги не предпринимала. В действительности ничего наружу не вышло из того, что тогда устроили… После грома, который упал в этот день, наступила торжественная тишина – тишина смерти и могилы. Панна Тола выехала вскоре на деревню, Куделка закопался в своих книжках, ксендз Сальвиани вернулся в Италию, докторова ходила в костёл, навещала бедных, принимала маленький кружок знакомых, и только уже больше у президента не показывалась.
Сама президентша, эта красивая Джульетта, видно, мужем не вовлечённая в тайну, стучала несколько раз в её дверь, всегда вежливо выпроваживаемая тем, что пани дома нет. Когда где-нибудь встречались, докторова её заметно избегала, а, склонённая к разговору, давала почувствовать, что давние отношения были порваны. Прекрасная Джульетта не могла отгадать причины, спросила о ней мужу, а тот равнодушно и презрительно отвечал:
– Кто там может отгадать, что такой женщине, как она, ударит в голову? Что же удивительного, что разрывает с нами без причины? Так же поступала всю жизнь. Графиня, несмотря на волю семьи, пошла за пролетария – особа богатая, овдовев, могла бы эту глупость исправить, нет, осталась вдовой, чтобы играть роль несчастной, жертвующей себя бедным. Хотела им отдать себя… почему же не вступила в монастырь… Ерунда и ничего больше.
Подумав, президент, с какой-то таинственной миной добросил:
– Я очень рад, что отношения порвались, не были они подходящими для тебя. Я дал почувствовать докторовой, что мне не нравятся некоторые фигуры, слишком вхожие в её дом, в разные поры зачастившие туда. Люди уже болтают об осенних романсиках… очень некрасивых. Бабе хотелось быть свободной, повернулась к нам спиной – то и лучше.
Джульетта молчала. На этом кончилось. Старалась что-то узнать о тех осенних романсиках докторовой, но, несмотря на внимательно навострённые уши, никогда малейшая весть о них до неё не доходила.
Красивая Джульетта не привыкла слишком подробно рассуждать о том, что говорил ей муж, верила в него, как в Евангелие.
Президент со своей стороны по несколько месяцев, думая, что докторова имела время остыть, и что сама должна желать сблизиться с ним, пробовал встречаться с ней, возобновить давние отношения, – но докторова, не отвечая на вопросы, не желая его знать и видеть, упрямо отворачивалась. Поэтому он должен был перестать, но это презрение его мучило и месть ей оживляло в сердце. Людям давал понять, что они сами порвали с докторовой, убедившись, что она имеет симптомы лёгкого помешательства, которые делают общение с ней по меньшей мере неприятным.
Старания докторовой и Толи о восстановлении уничтоженных бумаг были неизмерно продлены сначала болезнью ксендза Сальвиани, а затем его смертью. Не переставали, однако же, искать и стучать, хоть казалось, что с противной стороны также пытались помешать.
Всё это спустя два года так стёрлось, забылось, так новыми руинами жизни заросло, словно навеки должно было пойти в забвение. Профессор Куделка, хотя в его возрасте каждый год значительно добавлял бремени, особенно не изменился. Осталась у него прежняя живость и честное не увядшее сердце. Он спал меньше, это точно, и ел очень мало, использовал более сильные очки для чтения, но мозг не постарел, памяти не утратил – и даже того красивого гранатового фрака носить не перестал.
Панна Толя приезжала иногда в город навестить докторову, она ездила к ней на деревню, проводя там порой по несколько недель. Даже Куделка несколько дней вакаций проводил, составляя гербарии в лесах прекрасной героини, но на более длительное время от своих книжек оторваться не мог. В течении этого времени, несмотря на самые усердные поиски, следа пребывания Теодора Мурминского не открыли.
Что, однако, должен был жить, была вероятность, потому что два раза таинственным образом давал профессору знать о себе. Эти письма приходили к нему через какие-то оказии и не содержали ничего, кроме приветствия. Тон их, однако же, способ написания, утешали тем, что, казалось, доказывают некоторое спокойствие духа и примирение с жизнью.
С каждым разом профессор с письмом бегал к докторовой, докторова посылала к Толи. Не было тайной для подруги, что прекрасная панна, которая от этого раньше отказывалась, с последней встречи с Теодором сохранила к нему ожившее чувство, которое победно выдержало пробу двух лет.
Именно в этом году, весной, приглашённая докторова поехала на деревню к Толи, чтобы там послушать соловьёв, – когда одного дня около трёх часов профессор Куделка всеми жильцами того дома, в котором он так давно жил, был заподозрен во внезапном мошенничестве.
Дело было в следующем:
Профессор по своей привычки направился после обеда в библиотеку. Для помощи взял с собой бедного ученика, который снимал ему книжки, отряхивал и ставил на полку… В этот день после двух лет ожидания подошла очередь старого барахла, приобретённого после ксендза Еремея, которого Куделка до сих пор внимательно не просматривал. На верхней полке стоял в хорошо закрытом футляре толстый том с надписью из золочённых букв:
Профессор показал его ученику и сказал:
– Покажи-ка мне этот бревиарий в футляре, однажды его всё-таки нужно экзаменовать как надлежит, потому что, если издание новейшее, тогда это какому-нибудь ксендзу подарю.
Пыли было на футляре немерено. Старательно отряхнув, ученик хотел облегчить старику просмотр книжки, доставая её из этой коробочки. Верх шёл довольно легко, но, когда пришлось вынимать саму книжку, студент, хоть взял её между коленей, и, со всей силой, мучаясь, пытался достать, упал, а ничего не сделал. Только когда Куделка, подняв и бревиарий и мальчика, велел ему изо всех сил держаться за футляр, а сам, хорошо взяв книгу, с великим усилием её из тех клещей освободил. Оба вспотели. Профессор положил книгу на колени и собирался искать название, когда она сама распалась на две части… и – между печатными страницами… показался огромный пакет бумаг, снабжённый пятью печатями…
Он так сделал, что бревиарий не так легко получилось достать на дневной свет…
Профессор схватил конверт… и крикнул от удивления.
На нём было написано очень отчётливым почерком:
Ниже была подпись президентши, имя de domo, primo voto i secundo:
Был это тот несчастный депозит, который ксендзу Еремею не давал спокойно умереть, который столько искал ксендз Стружка и который вместе с книжками по воле Провидения попал в руки достойного старичка. Пакет был толстый, так что легко его было заподозрить, что, кроме бумаг, он должен был содержать значительную сумму денег.
Профессор, схватив его обеими руками, бросил бревиарий, похлопал мальчика и вылетел как ошпаренный, крича: «Коней! Коней!»
Он кричал так громко и так несдержанно, что вся служба выбежала из дома, и начали смеяться над старым безумцем, держась за бока, – поскольку был наполовину бессознательный. В минуту, когда нашёл это завещание, пришло ему в голову, что ему больше восьмидесяти лет, что также, как ксендз Заклика, может умереть, а конверт в худшие, чем его, руки попадёт. Хотел его немедленно сам отвезти и отдать панне Толи, для сохранения, зная, что двадцатилетние с небольшим пани всегда имеют больше видов на жизнь, чем восьмидесятилетние профессора.