Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 17)

Майор закурил трубку.

– Мой каноник, – сказал он, держа его за руку, – помогите мне избавиться от этой движимости, я хотел бы домой вернуться. Что мы с этим сделаем? Продать бы это скопом… или что? А нет, то хоть продать с аукциона. На память себе сохраню драгоценности. Из книжек – только один бревиарий, на котором молился покойник… остальное продайте, прошу. Не буду дорожить… лишь бы сколько-нибудь грошей приплыло, чтобы стоимость похорон оплатить.

– Об этом уже завтра подумаем, – сказал ксендз Стружка, – не великие это вещи и не трудные.

– А пан Павел, если моего деревенского крупника не боится, прошу со мной в Карчовку… будем вместе лучшие времена вспоминать.

Павел до ног ему поклонился.

– Не презираю я милость пана майора, но человек к этому костёлу и к этим камням прирос… трудно на старость оторваться. Пусть бы тут уж и кости положил, – вздохнул старик и вытер слёзы.

Спустя несколько недель после описанных событий снова был вечер у президента, а так как там всегда гостей хватало, и в этот день салон в восемь часов наполнился. Согласно неизменной формулы, хозяйка всегда сидела на том же месте, хотя имела другое платье и не менее аппетитное; хозяин стоял посередине покоя, чтобы быть готовым к приветствию гостей. Были это по большей части старые знакомые и приятели; в кругу дам, одетая в чёрное, сидела задумчивая пани докторова, равнодушная и кажущаяся не придающей большого значения тому, что делалось вокруг неё. Иногда только она украдкой поглядывала то на хозяина, то на хозяйку и исподлобья следила за выражением их лиц. Для менее знакомых не потеряли они в этот день ни обычного покоя, ни благодарности, улыбались холодно и вежливо, не давая друг другу заглянуть в глубину души. Только опытное око старой знакомой могло заметить в президенте некоторое нетерпение, которое выдавалось невольными движениями и блеском глаз, полных гнева, а в президентше – повышенной гордостью и напущенным величием, напоминающим праведный гнев той птицы, которая, чем больше гневается, тем шире распускает крылья. Что-то было в воздухе такого, о чём говорить не позволяло приличие и что обременяло камнем. Говорили о вещах нейтральных и в способах их разбора чувствовалась пылкость, кое-где выдаваемая, которая теперь проходит во всё, чего коснулась. Вечер проходил согласно программе, сперва один разговор около канапе и овального стола в кругу президентши, другой – в окружении президента среди салона. Потом подали чай, для которого все сели, где кто мог, наконец, в другом салоне – немного музыки, а для играющих – два столика виста. Президент не был большим поклонником виста, играл только в чужих домах, потому что это освобождало его иногда от обременительного разговора – у себя дома, как хозяин, не садился никогда, прохаживался и развлекал тех, которые не играли, либо притворялся, что слушает музыку, которой не любил, не понимал.

В минуты, когда всё сложилось согласно надлежащему порядку, а президент с руками, засунутыми под фрак, беспокойно-задумчивый, прохаживался по салону, докторова, которая также не заняла места, медленно и якобы случайно приблизилась к нему. Очень любезный с ней, президент, однако, не мог утаить того, что её не любил – а чем менее любил, тем паче старался показывать себя более любезным.

– Пани, вижу, вы, как и я, не очень музыкальны? – спросил он, останавливаясь.

– Напротив, я люблю музыку, но когда расположена к её слушанию, что мне не всегда выдаётся, – сказала докторова.

– Она мне не доставляет удовольствия, а жестоко действует на нервы, – отозвался президент, – раздражает.

Поглядели друг на друга молча. Действительно, хозяин с трудом подавил явное нетерпение.

– Лето в нашем городке нестерпимо, – добавил он, – я предлагал Джульетте куда-нибудь нам с ней однажды поехать развлечься… на берег Рейна… в Италию… куда-нибудь.

– А она?

– Не хочет детей одних оставить! Это взгляд матерей! – сказал холодно президент.

– А вы, мой президент, счастливейший из супругов, – доложила докторова, – вы должны утром и вечером благодарить Бога, что иначе не женились. Эта женщина была создана для вас.

Незаметной иронии в голосе докторовой президент, как кажется, не уловил, поглядел только неспокойно на говорящую, как бы не поверил этим похвалам. Докторова говорила очень серьёзно.

– Вы должны и за то благодарить Бога, что ваша первая любовь не сложилась.

Президент отступил как ошпаренный.

– Первая? Какая? Ни о какой не знаю. Это моя первая и последняя!

– Как эти вещи легко забываются и как легко убедить себя потом, что то, что было, не существовало. А не любили вы горячо Толу, которую этот несчастный Тодзио?…

Это смелое выступление притянуло такое страшное облако на лицо президента, что докторова, поглядев на него, не докончила. Он резко схватил её за руку и начал очень серьёзно и гневно:

– Если желаете мне хорошего, прошу, умоляю, этих двух имён никогда в моём доме не вспоминать.

Эта просьба была подобна приказу и поэтому докторова возмутилась:

– Я не знала, – сказала она с полуулыбкой, – что имена так любимого существа и того, которого называли братом, так могут быть вам неприятны.

Президент вспылил и схватил за обе руки стоящую перед ним докторову.

– Я, его братом… – сказал он сдавленным голосом. – Братом… пани, пани, вы хотите мне, пожалуй, неприятность учинить…

– А! Помилосердствуйте, это не в моей натуре, – отозвалась спокойно женщина, – неприятности бы вам учинить не хотела, но рада бы видеть вас остывшим и не так горячо принимающим… что измениться не может.

– Не понимаю, – шибко вставил президент, – что же это – измениться не может? На что мне быть остывшим? Я ни о чём, что касается этого человека, знать не хочу. Достаточно неблагодарности испытала от них обоих, отца и сына, моя семья. Как змеи втиснулись под нашу крышу, мы отогрели этих змей для того чтобы нас клеветой кусали.

Президент был весь в ярости, докторова смотрела на него холодная и не взволнованная.

– Вы, наверное, знаете, что Теодор Мурминский несколько дней здесь.

– Знаю, знаю, – живо воскликнул хозяин, – и вы готовы его, кровная моей жены, наша… в доме своём принимать?

– Не знаю, дорогой профессор, почему бы я должна закрыть перед ним двери? Всё-таки ничем не обесчестил себя, никакого преступления не совершил. Он не повинен, наверно, в том, что президентша его ребёнком взяла на воспитание, не мог предотвратить это, чтобы вам это неприятным не было.

Пурпурным стало лицо достойного пана… молчал… с гордой физиономией, сказал, восстанавливая над собой власть.

– Ни слова о том, ни слова! Не хочу о том знать, что живёт… не знаю о нём, не знаю его.

– Я страдаю от этого, дорогой президент, – говорила бесстрастная кузинка. – Моим мнением, хоть это только мнение женщины, не хорошо, может быть, знающей ваши связи, моим мнением, вы имеете некоторые обязанности для воспитанника вашей матери… а легко, очень легко некоторыми взглядами вы могли бы его привлечь на свою сторону!

– Я! Его! Привлечь на свою сторону! – с вспышкой горькой иронии кричал хозяин. – Вы, пожалуй, не знаете или умышленно не хотите понять моего положения. Значит, я должен с вами говорить более открыто, чем бы хотел, чем бы следовало. Вы – наша кровная, а это налагает на вас некоторые обязанности. Вы знаете, что достойная, почтенная моя мать взяла ребёнка гувернёра на воспитание? Распустили весть, что за него вышла, что была его женой и что этот пан Теодор… был её сыном и моим сводным братом, что я, зная о том, ущемил его в состоянии, что уничтожил доказательства его происхождения.

Докторова, слушая, пожимала плечами и упорно смотрела ему в глаза.

– А это всё, – спросила его холодно и окидывая изучающим взором, – было, естественно, байкой и вымыслом?

Вопрос, так прямо брошенный, с оттенком сомнения, взволновал президента.

– Вы знали, пани, мою мать, – воскликнул он, – женщина, как она, не хотела и не могла таить то, что делала. Но имела болезненную чувствительность, необъяснимую слабость к этому… к этому трутню, – добавил хозяин, – а он ею сумел воспользоваться… и сейчас не без цели сюда, наверное, явился… хочет меня вынудить к жертвам, хочет меня обобрать.

– Мне не кажется, чтобы он имел эту мысль, – прервала кузинка, – ошибаетесь. Куда же этот человек может податься? Здесь воспитался, тут исток – вещь естественная, что тут ищет приюта и работы. Профессор Куделка, который им занимается, говорил мне, что, несмотря на несчастья, какие испытал, и переломы на душе и теле, человек способный и горячо берётся за работу.

Странный, издевательский смех президента разошёлся даже чересчур громко по зале.

– Он, за работу! И вы этому верите? Этот старый легковерный глупец, которого все всегда обманывали и обманывают…

Куделка, и Куделка вам говорил! Это впавший в детство старец…

Президент вздохнул, но, не давая докторовой открыть уст, говорил дальше:

– Никто лучше меня не знает этого человека, который всегда будил во мне отвращение и пренебрежение. Мот, фанатик, неженка, чудак, себялюбец, ни к чему… Считает себя созданным для наивысших предназначений… а двух дней выдержать при одном не может.

Прервал себя президент; передёрнулся весь как бы от отвращения – и обратил глаза на докторову, которая со сложенными руками, неподвижная, холодная, не разделяя вовсе его чувств, стояла и мерила его любопытным взором.