Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 16)
Прибывший, видно, ожидал чего-то иного, не смел уже, однако, настаивать, рассчитал, что будет знать о часе распечатывания и врасплох появится. В суде он имел людей, преданных ему. Таким образом, в этой временной надежде он попрощался с майором.
Заклика как раз провожал его до лестницы, когда живо прибежал Стружка. С того, что ему доверил прелат, он легко мог догадаться, о каком депозите шла речь. Беспокойство президента укрепило его предположение. Едва за ним закрылась дверь, когда он в свою очередь потянул за собой майора.
На комоде в первом покое стояло старое распятие… Стружка, закрыв дверь, подошёл, молчащий, к нему и взял его в руки.
– Пане майор, – отозвался он, – я был другом умершего, я капеллан, можете поверить моему слову и торжественно на этом кресте клянусь, что то, что вам скажу, есть чистая правда.
– Но, ради живого Бога,
– Спросите, дорогой майор, Павла для ещё лучшего доказательства. В канун смерти покойник велел меня срочно призвать к себе. Я нашёл его вот в этом кресле чрезвычайно оживлённым и раздражённым… велел мне закрыть дверь и поверил мне, что некоторая особа, женщина… фамилии не назвал, но о ней из других обстоятельств догадаться легко, доверила ему бумаги и деньги в депозит с тем, чтобы передать особе, которой он найти не мог. Заклинал меня, чтобы я принял эти бумаги, зная себя, я не взялся – я слишком рассеянный. Я должен был ему на следующий день найти человека… Но ночью прелат умер…
Майор слушал с великим вниманием.
– Мой благодетель, как только что-нибудь найдётся, что мне не принадлежит… то себе забирайте… я не против…
– Так, но не просил ли о том же самом президент?
Майор покрутил усы.
– Разве это в какой-нибудь связи?
Ксендз Стружка начал ему что-то шептать на ухо.
– Если не ошибаюсь, а доказать это будет легко, речь тут идёт о судьбе сироты… о доказательствах рождения, президент, может бы, хотел их уничтожить, потому что говорит о том, что мать могла не быть адекватный.
– Сложность ей-богу! – крикнул майор. – Выше моей головы и разума… Советуйте мне, каноник, что предпринять…
– Пусть тебе диктует собственное сердце, – ответил Стружка, – у меня только моё слово – никаких прав, никаких доказательств. Прошу вас только, не свитка президенту, без сурового рассмотрения при свидетелях и когда я положу
– Согласен! Согласен! – сказал майор. – Только, чтобы эта каша как можно быстрей закончилась… Я солдат… этих штук не понимаю… направо, налево, секи, руби, коли… а это… лисьи дороги, которыми я не хожу и легко бы заблудился. Следи, господин, сам.
– Только себе набрал проблем…
Остановились на том, что при разборе бумаг и, как делегат духовный, и как друг умершего, должен был находиться ксендз Стружка. Майор дал слово…
Всё это вместе сильно ему докучало. Майор как раз после очень скромного обеда, принесённого от Кукевича, вытирал усы и собирался закурить трубку, когда явился президент с судебными урядниками. Ксендза Стружки не было.
Майор просил всех садиться.
– С позволения панов благодетелей, – сказал он, – поскольку здесь могут быть бумаги, принадлежащие духовенству, а я там вообще о том не знаю, я попросил для помощи ксендза-каноника и пошлю за ним.
– Это напрасно, – отозвался кисло президент, – не обязательно занимать почтенного каноника, который имеет другие дела… я бы с охотой ему служил.
– Но прошу, пан президент, ради духовенства, пусть будет, – сказал майор.
Молчащий президент посмотрел на Заклику и сел, видимо, задетый. Не хотел, однако, показать этого по себе. Послали за ксендзем Стружкой, который прибежал с обычной поспешностью. Он поздоровался с президентом гораздо нежней, чем можно было бы ожидать, по крайней мере со стороны достойного пана. Когда все были в сборе и готовности, приступили к размалыванию печати и открытию двери. В двух комнатках прелата всё было также разбросано, как в минуты, когда вынесли тело.
Павел, служащий проводником, показал бюро, принёс шкатулку, которая стояла под кроватью, и указал на шкаф, закрытый на ключ.
С неизмерным любопытством отворили сперва шкатулку, которая казалась наиболее важной. Нашли в ней служебные бумаги, начиная от метрики, свидетельствующие о деятельности покойного на протяжении долгой жизни, много писем от разных особ, очень старательно разделённых и завязанных верёвками, а в укрытии – двести червонных злотых с такой старой датой, что больше полувека лежали незатронутые. Был это запас на чёрную годину, которая, счастьем, не пришла.
Перетрясённая и рассмотренная со всех сторон шкатулка ничего больше не дала.
В бюро было много пустых полок, в других – знаки достоинства, цепочки, ордена, перстни, немного старых монет, несколько печатей, много безделушек, немного бумаги, в нижних полках – парадное бельё, присыпанное лавандой… нигде никакого депозита… ни следа каких-либо бумаг.
Среди молчания, прерываемого обрывками фраз, с великой заботой шли дальше, изучая даже сервант, скатерти, рубашки… чтобы ни одного закутка не пропустить.
Тот комод, просмотренный аж до последней полки, обманул ожидания.
Оставался шкаф с большим замком, ключ от которого торчал в замке; однако же, после открытия его настежь… нашли в ней сверху донизу напиханные, набитые, присыпанные пылью, книжки.
Ксендз Стружка, видя, что до сих пор попытки отыскать бумаги были напрасны, принялся просматривать книги, и две полки, также полные бревиариев и канционалов. Помогал ему в этом Павел. Думали, что тут может скрываться какой-нибудь свиток и фасцикул. Напрасно, однако, выбросили бедные книжки… не было ничего. Президент, майор, ксендз Стружка оглядели покой, начали допрашивать Павла… старик только негодовал, слыша о бумагах.
– Что за бумаги? Какие должны быть бумаги? Где? Их всё-таки была полна шкатулка. Прелат не был также бумажный человек, а в последние годы читал только то, что в бревиарии, потому что его на память знал. Как бывало придёт письмо, что редко случалось, то посылает к клирику, чтобы он ему читал, потому что уже и очки не помогали.
Президент начал прохаживаться по покою, заложив руки под полы. В стене был шкафчик. Открыли его… в нём стояло немного стекла и фарфора. В столиках полно календарей, на полках снова книжки.
Перетрясли так оба покоя, а президент нехотя заглянул даже под подушку – не нашлось уже ничего больше. Поскольку пан майор, который было двести червонных злотых уже спрятал в карман, был единственным наследником, отдали ему для распоряжения убогое наследство – пять тысяч долга, то золото и немного книг… были всем наследством.
– Я и этого не ожидал, – сказал майор.
Президент стоял молчащий и смешанный. Ему подобало уйти, а боялся ещё… Наступал вечер, когда, наконец, он попрощался с паном майором и с кислой миной, потеряв весь день, вернулся разочарованный.
Ещё хуже было с ксендзем Стружкой, который с уверенностью знал о депозите, а доискаться его не мог. Майор объявил, что движимость, как человек небогатый, он должен продать…
Когда все вышли, каноник остался с ним один. Бедный стонал.
– А! Боже мой! Боже! – воскликнул он, ломая руки. – Когда кто, как я, слышал из тех достойных уст старца с тревогой смерти произнесённые слова: «Возьми, возьми эту тяжесть от меня, чтобы мне бременем не лежала на душе!» – а потом собственную ошибку хочет исправить и ищет, ищет напрасно, хочется плакать кровавыми слезами. Я скажу вам, пан майор, этот депозит тут должен быть, он тут есть!
– А, ну очень верится – но где? Где? Мы всё обыскали…
Павел стоял также грустный вдалеке у порога.
– Уж прошу вас, – отозвался он, – никто не знал лучше обычаев и привычек ксендза-прелата, как я, потому что он от меня никаких тайн не имел. Расходные деньги он клал в бюро, шкатулку лет шесть, может, никогда не доставал. В последнее время мало что и брал.
– А не припомнишь, – подхватил Стружка, – той ночи, когда его, больного уже, вызвали к президентше и когда потом вернулся, не привёз ли что с собой? Где спрятал?
Павел задумался.
– Как сегодня помню, – ответил он, – великая была беда с тем путешествием. Ездил с ним ксендз Лацкий, который вёз святое причастие и масло. Мы должны были прелата в карету вдвоём сажать и то ещё стонал. Он провёл там весь день, назавтра уже добрым сумраком вернулся… Подождите, господа… Ага! Когда заехал экипаж, я сбежал вниз… мы ввели его страшно ослабленного по лестнице. Он отдохнул у порога, потом в первом покое… потом вошёл вот сюда… опёрся на столик…
А! Подождите, господа! Да! Да! Достал, правда, из одежды приличную стопку запечатанных бумаг и положил вот сюда – на столик. Я посадил его в кресло. Он велел приготовить ему чай… уже никаких бумаг не было, тогда я бы запомнил. В шкатулку их не прятал, потому что сам даже достать бы её не мог, в бюро также нет, потому что ключ от бюро оставил мне на случай, если бы там дольше должен был пробыть, чтобы достал оттуда бумаги и прислал.
– Но тут никакого больше тайника нет! – воскликнул немного вышедший из терпения майор. – Что бы стало с бумагами!
Павел пожал плечами, раскрыл руки и сказал почти гневно:
– Уж всё же я их не забрал!
– А никому это в голову не придёт, – усмехнулся Стружка, – когда-нибудь это найдётся, может, через сто лет, когда уже ни к чему не пригодится.