Юзеф Крашевский – Белый князь (страница 16)

Так Зеймовит наполовину смирением, наполовину сопротивлением, прося и защищаясь от короля Казимира, удержался при целом княжестве, потому что теперь уже занял и Плоцк.

Крестоносцев также нужно было задобрить, и жить с ними так, чтобы не нападали. Имея на плечах такое бремя, может, и не удивительно, что князь Зеймовит стал мнительным, порывистым, а порой даже жестоким.

С подданных он также тянул большие поборы, потому что должен был иметь запасную канзу, чтобы там, где не мог завоевать, купить.

Ещё в молодости князь женился на Офке, дочке Опавского, с которой жил очень долго и имел от неё четверых детей: двух дочек и двух сыновей.

Ему было тогда почти шестьдесят лет, когда его Офка умерла, по которой он очень страдал, и от горя он долго не мог найти себе место. Дети были уже взрослые, а сыновья смотрели только, скоро ли он выпустит земли, чтобы пойти на волю.

Так получилось, что с крестоносцами, от которых никогда покоя не было, дошло до спора о границе, и хотя Зеймовит всегда жил с ними в согласии, его начали подозревать, что снюхался с Литвой, что было правдой, начали ему надоедать.

Таким образом, начали приходить такие послы, письма и угрозы, что, хоть князь уступал им и хотел помириться, ничем их успокоить не мог.

Поэтому он выбрался с просьбой о посредничестве на двор императора Карла IV в Прагу; с ним был прекрасный отряд, как и подобает для Пяста королевского рода.

Император его принял милостиво, обещал помочь, но в своём дворце гостеприимно задержал. Каким был этот двор, вы тоже знаете, потому что о нём ходила громкая слава по свету. Красивых женщин и умных людей на нём было полно. Человек мог на одних смотреть, других слушать и не насытиться. А так как и того, и другого у Зеймовита, видимо, не хватало, старик с радостью подкреплялся и развлекался. Тогда ему было уже шестьдесят лет, как я сказал, но их на нём видно не было.

Все эти Пясты, как Локетек, как Казимир, умеют до поздних лет сохранить молодость. Тот также старым себя не чувствовал.

На императорском дворе пребывала в то время со своей сестрой, княгиней Цешинской, Хеленой, молоденькая Людомила, дочка князя на Зембице, которой не было ещё и двадцати лет. Она была девушкой необычайной красоты, а больше, чем красотой, притягивала к себе людей каким-то очарованием, так что в один голос её там до небес превозносили.

Несмотря на свой возраст, князь Зеймовит, когда её увидел, тут же воспылал к ней, но сам себе сначала в этом не признавался, потому что было настоящим безумием шестидесятилетнему искушать себя девятнадцатилетней девкой.

Придворные, которые там с ним были и хорошо его знали, сразу заметили, что она очень ему приглянулась. Особенно любимец князя, Бавор, коварная бестия, подчаший старика, льстец и враг всех, кто мог прибегать к милости пана. Он сам, по-видимом, чертовски влюбился в молодую княжну и задумал сватать старику, в надежде, что её потом для себя приобретёт.

Он хорошо знал, как нужно было поступать с Зеймовитом; дал ему опьянеть от этой любви, и только тогда, когда старик почти потерял рассудок, начал ему шептать, что лишь бы он хотел бедную княжну, при посредничестве сестры легко её получит.

Сам же, неизвестно, какими путями, так обрисовал Цешинской богатства и силу своего пана, что приманил её на свою сторону.

В то время с Зеймовитом не было ни одного из его сыновей, потому что те, как позже, выступили бы против брака из страха, как бы их не стало больше для раздела Мазовии.

Когда только для старика заблестела надежда, что сможет жениться на Людомиле, он всякими способами, подарками и через людей начал завоёвывать княгиню Цешинскую.

Он приблизился к девушке, хотя она с тревогой от него убегала, и, по-видимому, самого императора Карла он упросил себе в сваты.

Словом, ухаживания были такими настойчивыми и серьёзными, что княгиня Цешинская обещала свою помощь. Она как-то сумела склонить сестру к послушанию, пророча ей большое будущее, и когда Зеймовит выезжал из Праги, уже вёз надежду, что полюбившуюся девушку ему отдадут.

Бавор тоже этому радовался, рассчитывая на молодость княгини и на свою мудрость.

Но когда старик вернулся в Варшаву, а сыновья и дочки узнали о женитьбе, подняли великий крик и шум.

Насадили на него духовных лиц, наслали зятьёв, всё это ничуть не помогло; Зеймовит ужасно рассердился, детям пригрозил и приказал молчать.

Он немедленно отправил в Зембицу Бавора договариваться о браке, послал солидные подарки, дал княжне золотые обещания.

Таким образом, хоть Людомила горько оплакала эту свою связь, должна была идти… Выдали её за старика, чем негодяй Бабор больше всех радовался, стараясь получить благосклонность молодой пани.

Но это были тщетные усилия, потому что княжна не хотела смотреть ни на него и ни на кого вообще. От одной боязни мужа, который, как все старики, был ревнивый и подозрительный, она ни на кого не смела поднять глаз.

Был тогда на нашем дворе молодой парень, которого любили и князь, и все, потому что был и очень красив, и имел в себе что-то такое, что к нему притягивало.

Со светлыми волосами, с голубыми глазами, с таким белым лицом, что оно казалось скорее женским, чем мужским, был этот Добек всем приятен, а женщины сходили по нему с ума. Натуру имел мягкую, почти робкую, не в меру милосердную и охотно услужливую.

Притом он был неглуп и знал больше, чем все придворные князя. Его сиротой воспитывал в своём доме пробощ из Слоньска, а были такие, которые догадывались и говорили, что ксендз был ему отцом.

Он его тоже необычайно любил, сам учил, не отпускал из дома, и с трудом отдал его на княжеский двор на службу, когда Зеймовит этого потребовал.

Там из слуг, оттого что умел служить и не имел врагов, он сразу пошёл в гору, князь его не отпускал от себя, наконец сделал своим подчашим. А ведь правда, что этого Добка нельзя было не полюбить, так западал в сердце: речью, голосом, любезностью и добротой.

Когда княгиня Людомила прибыла на наш двор – а ей дали для службы Добка – и ей он также понравился, так что вскоре не могла без него обойтись.

Тогда Бавор почувствовал сильную ревность и сначала начал интриговать против подчашего, находить у него разные провинности, нашептывать князю, что не справляется…

Мы на это смотрели и предвидели, что кончится плохо, потому что мы знали злую, мстительную и коварную натуру Бавора, а Добек и княгиня тоже были неосторожны.

Быть может, по причине этих злых языков он рад бы её избегать, но не мог. Княгиня его раз за разом приказывала позвать к себе; иногда поздно ночью он должен был при ней исполнять службу, и люди бормотали.

Бавор первый начал над этим смеяться и бросать острыми словами, но Зеймовиту сам не решался ничего говорить. Сначала он пробовал получить пользу иначе и, говорят, якобы, найдя княгиню одну, дерзким словом так её зацепил, что она велела ему убираться прочь и больше не показываться ей на глаза; Добек же как был в той милости, так и остался, и больше теперь служил чашником пани, чем пану.

Но оттого что и княгиню Людомилу, и Добка все любили, кто мог, прикрывал их, заслонял, не допуская, чтобы у Бавора был предлог для обвинения.

В это время так вышло, что молодая княгиня, которая была несколько месяцев в благословенном положении, когда муж поехал в Цешин навестить её сестру, сопровождать его не могла.

Бавор так рассчитал путешествие, что Зеймовит пожелал взять Добка с собой, за которого княгиня Людомила пришла просить, чтобы оставил ей для услуг. Зеймовит, ни о чём ещё не догадываясь, согласился на это. Бавора взял с собой, который от злости уже придумывал жестокую месть.

Когда они прибыли на двор княгини Елены, а Зеймовит находился там, Бавор воспользовался этим, чтобы между людьми пустить сплетню: княгиня не приехала, потому что вечера предпочитала проводить с Добком, который явно бесстыдно был её любовником, о чём знал весь свет.

Это начали говорить так громко, что об этом узнали княгиня Елена и сын её Пжемыслав.

Их задело это бесчестье молодой пани, хоть не верили, чтобы её справедливо обвиняли, и княгиня Елена прямо спросила об этом Зеймовита. У старца, который любил жену сверх всяких слов и ужасно её ревновал, вдруг словно глаза открылись, он обезумел.

Того же вечера, когда весь дрожа он дал себя Бавору раздевать, напал на него, чтобы говорил ему правду, ничего не скрывал; под страхом смерти тот признался, откуда эта новость выросла.

Бавор, будто испугавшись, с плачем и рыданием упал ему в ноги, и начал клеветать на княгиню, что по ночам она закрывалась с Добком, что он там был с нею постоянно, что люди видели к нему большое доверие, и что старец был недостойно обманут.

Бавор так обстоятельно это описывал, приводил дни и часы, так явно выставил это предательство, что Зеймовит поверил ему. Только спросил его, почему он раньше не открыл ему тайны, на что предатель со слезами, обнимая его ноги, сказал, что так ему было жалко доброго пана и т. п.

Той же ночью князь Зеймовит тут же отправил Бавора с приказом, чтобы схватил Добка и заключил в темницу. Сам же на другой день выбрался в Плоцк.

Когда этот разговор вёлся в спальне князя в Цешине, в которой Зеймовит не сдерживал своего голоса, выкрикивал и ужасно возмущался, один из придворных подслушал его. А так как он был приятелем Добка, побежал и, наняв за большие деньги посланца, отправил его прежде, чем Бавор мог выехать, дать знать Добку, чтобы немедленно сбежал.