Юзеф Крашевский – Белый князь (страница 18)

Там же в замке на Шецине князь Зеймовит сразу назвал молодого Генриха своим сыном, но, зная собственную кровь и опасаясь, как бы старшие сыновья не плели интриг против того, который должен был отнять у них часть наследства, решил, чтобы он стал ксендзем и надел облачение священника.

Он заранее назначил ему Плоцкий приход, обещая ещё более значительное приданое.

Что произошло дальше, я уже на то не смотрел, – добавил Оконь, – но мне видится, что одежда молодого ксендза не делает духовным, потому что ему совсем не хотелось в неё облачаться, и только из послушания отцу он был вынужден выбрать это сословие.

Уже была ночь, когда Оконь окончил своё повествование, пригласив Дерслава отдохнуть с ним в избе, потому что постели хватило на двоих.

– Ко мне уже не идёт сон, – ответил Наленч, – с минуты на минуту начнёт светать, поеду к своим, и лишь бы вы мне дали человека, который отведёт на дорогу до Плоцка, двинусь дальше, потому что здесь мне нечего делать, да и вас хочу избавить от неприятного гостя.

– Вы мне не неприятны, но всякого людского глаза я рад бы избежать, – сказал Оконь. – Не хочу, покуда жив, иметь дело ни с князьями, ни с их урядниками. Как гневковский Белый, я готов убить судью, если бы он хотел меня отсюда выгнать.

Дерслав задумался.

– Что же вы скажете на то, если великополяне мазовецких Пястов захотят?

– Сами должны учитывать, в чьи руки отдаются, – сказал Оконь. – Каков старый Зеймовит, таким будет молодой Зеймашко. Януш более медлительный, но и в этом может кровь отозваться.

Я помню учёного ксендза в Плоцке, который однажды вечером рассказывал нам сказку, как жабы у Господа Бога короля просили. Устав от кваканья, Он велел сбросить им бревно… Они не скоро к нему осмелились приблизиться, но когда заметили, что оно лежит неподвижно, одна и другая вскочили на него. Они в крик, что им нужен не чурбан, а живой пан. Господь Бог, услышав это, послал им аиста, а тот брал с них добрую десятину. Вот и вы, меняя Людвига на Зеймовита, так же на этом не выиграли, как лягушки.

Дерслав покачал головой, ничего на этот рассказ не отвечая. Получив тут информацию, он, может, отказался бы от поездки в Плоцк, но он также хотел расспросить пана Николая из Миланова и попасть к самому князя, и узнать, что бы он сказал на то, если бы когда-нибудь его хотели пригласить на трон.

Уже почти рассвело, когда Дерслав вместе с Оконем пришёл к своим людям за речкой и нашёл Ласоту уже готовым к дальнейшей дороге. Старый чудак никому не хотел разрешить их провожать, потому что хотел вести их такими запутанными дорогами, чтобы второй раз в его гродек попасть не могли.

Ничего им об этом не говоря, он так и сделал – якобы сам не зная дорог, он полдня их водил взад-вперёд, направо и налево, чтобы они запутались, и только тогда, когда, хорошо намучившись, Дерслав, догадываясь об обмане, начал жаловаться и дуться, вывел их на тракт, а там, не дожидаясь благодарности, скрылся с их глаз.

IX

Плоцкий замок в то время, благодаря королю Казимиру, был так прекрасно воздвигнут из толстых стен, укреплён башнями и брамами, что мало равных ему было на всей территории Польши. Сам покойный король иногда гостил там и очень радовался, что новая твердыня теперь, верно, и крестоносцам сможет противостоять.

Она целиком была опоясана очень высокими стенами, а для большей безопасности была окружена не одной стеной, а двумя, так что, если бы неприятель захватил первую, остановился бы у другой, ещё более сильной, и заново должен был штурмовать.

Обе стены сверху были толщиной в пять локтей, а внизу были ещё толще, и повсюду были снабжены зубцами и башнями. Угловые башенки смотрели далеко вокруг, двойная брама на валах и рвах, залитых водой, так была сильна и укреплена, что неприятель вряд ли решился бы подойти к ней. Сам город, помимо бедных предместий, из которых народ легко мог сбежать, был обнесён доброй стеной и окопом.

Для этого времени Плоцк выглядел очень важным и красивым, а оттого что имел время в мирное время населиться и разбогатеть, – жизнь в нём была достаточно велика и оживление значительное. Этому способствовало то, что, заняв его после смерти Казимира, Зеймовит сам там жил, а с ним всегда было несколько сотен хорошо вооружённых лю-людей, по немецкому образцу, которых можно было ставить хотя бы против крестоносцев.

Когда сыновья – Зеймовит, младший, и Януш уже правили и хозяйничали в Черске и Варшаве, старик не выпускал из рук Плоцка, да и на то, что отдал детям, смотрел остро.

Хотя на Мазовию и на Плоцк никто не нападал и ещё нечего было опасаться от Людвика, бдительность около города и замка была великая, и едва Дерслав со своими людьми показался в браме, тут же ему приказали рассказать, откуда, зачем и куда ехал.

Таким образом, направляясь прямо на городской постоялый двор, старый Наленч рассказал, что прибыл из Познани повидать родственника (хотя это было очень далёкое родство) пана Николая из Миланова.

Тот, что у ворот получил от него эту информацию, видно, сразу объявил об этом подскарбию в замок, потому что, прежде чем Дерслав имел время найти и разместится в гостинице, из замка уже подошёл седовласый старичок, тревожно спрашивая о госте.

Увидев Дерслава, он пришёл в сильное недоумение, потому что объявили его родственника, а в этом он не чувствовал себе кровного. Они поздоровались как старые товарищи.

Наленч, человек всегда ловкий, полушуткой ему объяснился, что, будучи неподалёку у Наленча, которого звали Збиком, повернул в Плоцк для свидания с ним.

Пан Николай поглядел; он так хорошо знал этого человека, что не хотел этому верить, – но поклонился, благодаря.

Муж, под железной рукой князя Зеймовита привыкший обращать на всё пристальное внимание, был воздержан и в речи.

Они сели на простые стулья… и начался разговор, как обычно у старых, с воспоминания о прошлых временах и людях, которых уже не было.

Николай из Миланова спрашивал о тех, которых раньше знал в Великопольше; Дерслав спрашивал, как ему жилось… Старик, хотя ещё очень оживлённый, сетовал на свой возраст, говоря, что только для старого князя, которому с радостью служит для обуха, держится при ключах.

Поскольку на постоялом дворе место для более длительного разговора было неудобным, пан Николай пригласил к себе в замок.

– Моя жена и дети в деревни, дома; я тут один как перст, – говорил подскарбий, – на княжеском хлебе, поэтому и приём будет не как подобает.

Тогда Дерслав своего Ласоту представил приятелю как родственника, который после смерти короля потерял службу.

– Может, вам нужен придворный, который уже окончил хорошую школу? – сказал он, смеясь.

Николай поглядел на юношу и сперва ничего не отвечал.

– У нас не так легко найти место новому человеку, – сказал он спустя минуту. – Наш старый князь молодым не доверяет… также с трудом к ним привыкает.

– Мой не так юн, – добавил, указывая, Дерслав.

– Служба скорее нашлась бы в Черске или Варшаве, чем у нас, – сказал пан Николай.

– Мы также с ней не спешим, – вставил Дерслав.

Когда вскоре они пошли в замок, а подскарбий Николай Ласоту также приглашал, тот промолвил, что для надзора над людьми хотел бы остаться на постоялом дворе.

Тогда в замок пошли одни старики, а по дороге ничто не ускользало от внимательных глаз Дерслава.

Он хорошо знал о том, что, желая узнать человека, тем паче такого, который держал в руках силу, на всё, что его окружало, следовало внимательно смотреть, потому что тут каждая вещь имела своё значение. Рваный халат слуги так же как худой конь солдата и обхождение людей, и голоса их сразу хорошо объявляли о пане, которому принадлежали.

Около замка было тихо, чисто, большой порядок и заметная дисциплина. Хотя слуг и оруженосцев крутилось достаточно, никакого шума он не слышал. В воротах и у входа, хотя был мир, вооружённая стража занимала свои места.

Пройдя вторые ворота, во дворе они нашли ещё более глубокую тишину; там посередине стоял внушительный княжеский дом из камня, красиво крытый и довольно обширный.

В прихожей сидело несколько человек челяди, как будто ожидая приказа и рта почти не открывая.

Как на всех княжеских дворах, которые имели связи с западными государствами, и тут дворня и рыцарство были больше одеты по-немецки и заморски, чем по старому домашнему обычаю.

Миновав главный вход дома, пан Михал со своим гостем шёл направо, до крыла, в котором было его жильё.

Оно было расположено тут же при княжеской казне, за которой несли дозор два урядника. В нескольких комнатах пана Николая никакой роскоши не было, даже мало было удобства и вещей, потому что старик, отправив семью в деревню, жил тут только как в постоялом дворе.

В сводчатой комнате, в которую хозяин привёл Дерслава, висел только распятый Христос на стене и более или менее удобный стул был в углублении окна, из которого взгляд мог выйти за стены этой тюрьмы на леса и луга.

Пан Николай сиживал там, наверное, тоскуя по своей деревне, по лесам, по полям, по свободе, потому что это в крови польского землевладельца, что всегда вздыхает по широким просторам, а в городе и в стенах увядает.

Внимательный пан Николай не выдавал этой тоски, потому что князю она бы не понравилась, но она запечатлелась на его облике.

Старые приятели ещё фамильярней заново начали свои воспоминания из времён молодости, и Наленч хотел начать расспрос, когда вбежал слуга в коротком облегающем немецком костюме. Он был словно испуган и задыхался, зовя подскарбия к князю.