Юваль Харари – 21 урок для XXI века (страница 28)
Развитие технологий, в свою очередь, повышает вероятность апокалиптических войн — не только из-за усиления напряжённости в мире, но и из-за нарушения ядерного баланса между странами. С 1950-х годов супердержавы избегали взаимных конфликтов, потому что знали: война гарантированно приведёт к взаимному уничтожению. Но появляются новые виды наступательных и оборонительных вооружений, и набирающая силу технологическая супердержава может решить, что способна безнаказанно уничтожить врага. И наоборот: слабеющая страна будет опасаться, что традиционное ядерное оружие скоро устареет, и решит, что лучше использовать его, пока оно не стало бесполезным. До сих пор ядерное противостояние напоминало в высшей степени рациональную шахматную игру. Но что произойдёт, когда игроки получат возможность использовать кибератаки, чтобы захватить контроль над фигурами противника, когда анонимные третьи стороны будут двигать пешки так, что соперники даже не догадаются, кто сделал очередной ход или когда AlphaZero перестанет играть в обычные шахматы и возьмётся за ядерные шахматы?
Помимо того что угрозы, по всей видимости, будут дополнять друг друга, добрая воля, необходимая для противостояния одной угрозе, может быть ослаблена проблемами на другом фронте. Страны, втянутые в вооружённое противостояние, вряд ли договорятся об ограничениях на разработку искусственного интеллекта, а странам, стремящимся превзойти технологические достижения соперников, будет почти невозможно выработать общий план борьбы с изменением климата. В мире, поделённом на конкурирующие нации, человечеству будет очень трудно противостоять сразу всем трём угрозам, а неудача даже на одном фронте легко обернётся катастрофой.
Таким образом, волна национализма, захлестнувшая мир, не может вернуть нас в 1939 или 1914 год. Технология всё изменила, создав ряд глобальных угроз существованию человечества, справиться с которыми в одиночку не способна ни одна страна. Общий враг — лучший стимул к формированию новой идентичности, а сегодня у человечества как минимум три таких врага: ядерная война, изменение климата и потенциально опасные технологии. Если, несмотря на эти общие угрозы, люди поставят на первое место национальные интересы, последствия будут гораздо хуже, чем в 1914 или 1939 году.
Более перспективным выглядит путь, намеченный в Конституции Евросоюза, где говорится, что «сохраняя гордость своей национальной самобытностью и историей, народы Европы полны решимости преодолеть былые различия и, ещё теснее объединившись, выковать общую судьбу»[123]. Это не означает отказа от национальной идентичности, местных традиций и не приведёт к превращению человечества в однородную серую массу. Не означает это и осуждения любых проявлений патриотизма. Напротив, создав военный и экономический щит для всего континента, Евросоюз только способствовал подъёму патриотических настроений во Фландрии, Ломбардии, Каталонии и Шотландии. Идея независимости кажется жителям Шотландии или Каталонии куда более привлекательной, когда им не нужно бояться вторжения Германии и когда они могут рассчитывать на общеевропейский фронт в борьбе с глобальным потеплением и транснациональными корпорациями.
Так что европейский национализм — это не всерьёз. Несмотря на все разговоры о возвращении к национальным государствам, немногие европейцы действительно готовы убивать и умирать за эту идею. Когда шотландцы жаждали вырваться из цепких объятий Лондона во времена Уильяма Уоллеса и Роберта Брюса, им пришлось собирать войско. Но на референдуме 2014 года об отделении Шотландии не погиб ни один человек, и если даже в следующий раз шотландцы проголосуют за независимость, маловероятно, что им придётся повторять битву при Бэннокберне. Каталонская попытка отделится от Испании привела к значительно бо́льшему насилию, но и это насилие несравнимо с той резнёй, которую пережила Барселона в 1939 или в 1714 году.
Можно надеяться, что остальной мир будет учиться на примере Европы. Даже на объединённой планете останется много места для той разновидности патриотизма, которая прославляет уникальность каждого народа и подчёркивает особые обязательства перед ним его граждан. Но если мы хотим выжить и продолжить развиваться, у нас нет иного выбора, кроме как дополнить патриотизм серьёзными обязательствами в отношении глобального сообщества. Человек может и должен одновременно хранить верность семье, местному сообществу, коллегам по работе и стране — так почему бы не добавить к этому списку всё человечество и планету Земля? Конечно, в такой ситуации конфликт интересов неизбежен. Но кто обещал вам лёгкую жизнь? Вы справитесь.
В прежние эпохи национальная идентичность формировалась как ответ на проблемы, решение которых выходило за рамки возможностей одного племени, и справиться с которыми могло только общенациональное объединение. В двадцать первом веке народы оказываются в той же ситуации, что и древние племена: они больше не подходят для решения наиболее важных проблем современной эпохи. Сегодня нам требуется новая глобальная идентичность, поскольку национальные институты не способны справиться с беспрецедентными глобальными угрозами. Мы вступили в эпоху глобальной экологии, глобальной экономики и глобальной науки, но всё ещё не в силах отказаться от национальной политики. Это несоответствие мешает политической системе эффективно противостоять главным угрозам. Мы должны либо повернуть вспять глобализацию экологии, экономики и науки, либо перейти к глобальной политике. А поскольку отменить глобализацию экологии и науки невозможно, а экономики — невероятно дорого, нам остаётся одно: выработать единую глобальную политику. Это вовсе не призыв к формированию «всемирного правительства» — подобная идея выглядит весьма сомнительной и нереалистичной. Глобализация политики предполагает, что политические процессы на уровне стран и даже городов должны в большей степени ориентироваться на глобальные проблемы и интересы.
Национализм вряд ли сильно поможет в этом. Может быть, в таком случае нам имеет смысл опереться на универсальные религиозные традиции, рассчитывая, что они помогут нам объединить мир? Такие религии, как христианство и ислам, уже сотни лет назад мыслили категориями глобализма, а не национализма, больше интересуясь сущностными вопросами жизни людей, чем политическими распрями между теми или иными народами. Но насколько эти религии актуальны сегодня? Достаточно ли у них влияния для переустройства мира, или они являют собой реликт прошлого, раздираемый могучими силами современных государств, экономик и технологий?
8
Религия
Бог теперь служит нации
Ни современные идеологии, ни наука, ни национальные правительства пока не смогли предложить сколько-нибудь убедительного видения будущего человечества. А нельзя ли найти его в религиозных традициях? Может быть, ответ давно ждёт нас на страницах Библии, Корана или Вед?
У нерелигиозного человека такая идея, вероятно, вызовет усмешку или недоверие. Да, в Средневековье священным текстам придавали огромное значение, но способны ли они служить нам путеводной звездой в эру искусственного интеллекта, биоинженерии, глобального потепления и кибервойн? Впрочем, нерелигиозных людей на земле меньшинство. Миллиарды жителей планеты по-прежнему больше доверяют Корану или Библии, чем теории эволюции. Религиозные движения влияют на политику в таких разных странах, как Индия, Турция и США, а религиозные разногласия порождают многочисленные конфликты по всей планете, от Нигерии до Филиппин.
Насколько актуальны в современном мире такие религии, как христианство, ислам и индуизм? Помогут ли они решить главные проблемы человечества? Чтобы понять роль традиционных религий в двадцать первом веке, нужно выделить три типа проблем:
1. Технические проблемы. Например, как фермерам в засушливых странах справиться с жестокими засухами, вызванными глобальным потеплением?
2. Политические проблемы. Например, какие первоочередные меры должны принять правительства для предотвращения глобального потепления?
3. Проблемы идентичности. Например, обязан ли я беспокоиться о проблемах фермеров на другом краю земли, или меня должны волновать лишь трудности, с которыми сталкиваются мои соплеменники и соотечественники?
Как мы вскоре увидим, традиционные религии по большому счёту не способны помочь в решении технических и политических проблем. С другой стороны, они как нельзя более эффективны для решения проблем идентичности, хотя в большинстве случаев представляют собой скорее существенную часть проблемы, чем её возможное решение.
Технические проблемы: христианское сельское хозяйство
В прежние времена религии отвечали за решение широкого круга технических проблем в таких практических областях, как, например, сельское хозяйство. Религиозные календари указывали, когда сеять, когда собирать урожай, а храмовые ритуалы призывали дождь и защищали посевы от вредителей. Если засуха или нашествие саранчи приводили к сельскохозяйственному кризису, крестьяне обращались к священникам, которые передавали их просьбы богам. Медицина также находилась под крылом религии. Почти каждый пророк, гуру или шаман был ещё и целителем. Иисус, например, много времени тратил на то, чтобы больные выздоровели, слепые прозрели, немые стали говорить, а безумные обрели разум. Где бы вы ни жили, в Древнем Египте или средневековой Европе, в случае болезни вы, скорее всего, обратились бы к колдуну, а не к врачу, отправились бы в храм, а не в больницу.