Юрий Злобин – Пешка тени (страница 2)
Потом – инструменты. Я выложил их на грубый деревянный стол, как хирург перед операцией. Каждый предмет был осмотрен, проверен, доведён до идеала.
Дубинка. Моя верная подруга. Просто кусок твёрдого, идеально отполированного дуба, с удобной выемкой для руки и кожаным ремешком на запястье. Никаких изысков. Тихий, надежный удар по затылку – и очередной болван отправляется в сладкий сон. После этого – обязательная процедура: перетащить тело в тень. Никаких тел на виду. Правило простое: если нет тела – нет и проблемы.
Кинжал. Холодная, злая сталь. Он висел на поясе с другой стороны, как немое напоминание. Не для нападения. Для последней линии обороны. Для того, чтобы отрезать верёвку, вскрыть упрямый ящик или… отбиться, если всё пойдёт к чертям и придётся продираться с боем. Я провёл пальцем по лезвию – острота была безупречной.
Стрелы. Я пересчитал их, проверяя оперение и наконечники. Мой лук – это не орудие убийства, это универсальный инструмент.
Водяные. Со стеклянными колбами вместо наконечников. Для тушения факелов и фонарей. Основа основ. Без света нет и глаз, что могут тебя увидеть.
Шумовые. С крошечными погремушками внутри. Отвлечь, обмануть, заставить охрану пойти проверять ложный шум в противоположном конце коридора.
Огненные. С тряпичными головками, пропитанными смолой. Поджечь что нужно, устроить диверсию или просто… для света в непроглядной тьме. Опасная игрушка, пахнущая серой.
Обычные. Просто острый наконечник. Для верёвок, мешков, а в крайнем случае – чтобы пригвоздить чью-то руку к стене.
Отмычки. Целый веер из закалённой стали разной толщины и изгиба. Я прошептал им старую воровскую считалку, втирая в металл тёмное масло, чтобы они не скрипели в замках.
Не стрела и не клинок. Стеклянный шарик в мешочке из чёрного бархата, туго стянутый кожаным шнурком. «Слеза Феникса». Моя палочка-выручалочка на случай тотального провала. Половина гонорара за последнюю работу. Слишком дорогая, слишком яркая игрушка, чтобы использовать её без крайней нужды. От её слепящего света нет спасения, а шипящий вой на миг оглушает всё живое. Пахла она серой и отчаянием. Я сунул мешочек в потайной карманчик на груди. Надеялся, что сегодняшняя авантюра не опустится до этого.
Последнее – капюшон. Глубокий, из той же поглощающей свет ткани, что и всё одеяние. Я натянул его на голову, и мир сузился до узкой полоски обзора. Посторонние звуки притихли, собственный вздох стал глуше и ровнее. Я – уже не Ворон. Я – тень. Призрак. Ничто.
Я замер и прикрыл глаза. Внутренним взором я уже видел особняк Замогильного. Высокие заборы. Охранников у ворот. Окна с переплётами. Где-то там, в сердце этого каменного чудовища, спал тот самый опал. «Не простой камень». Фраза отдавалась в висках назойливым звоном.
Я мысленно прошёл маршрут. Он был отпечатан в голове ещё до получения записки. Карты всех главных особняков Города давно лежали у меня в ящике – одни я срисовал из муниципального архива, подкупив писца, другие составил сам, в те дни, когда развлекался, проникая в дома богачей не ради наживы, а ради самого процесса. Слуги в тавернах – неиссякаемый источник болтливой информации о «дырявой крыше» или «скрипящем замке в кладовке». Особняк Замогильного был изучен вдоль и поперёк. Стоки с Смрадного причала. Забор со стороны старой кузницы. Высота, выступ, карниз. Третье окно справа – слуховое, ведущее в кладовую. Самый слабый замок во всём доме – это не сплетня, а подтверждённый факт.
Риски? Охранники с тяжёлыми шагами. Сторожевые псы во дворе. Возможные магические ловушки, которые могли установить Молотоборцы по просьбе лорда.
План был прост. Тишина. Тень. Никакой крови. Только камень.
Я открыл глаза. Всё было готово.
Я потушил свечу. Комната погрузилась в абсолютную тьму. И в этой тьме я улыбнулся.
Нервы? Нет. Это был голод. Острый, знакомый, животный голод дикого зверя, учуявшего добычу.
Я сделал шаг к двери. Начиналась охота.
ГЛАВА 3. ГОРОДСКОЙ ХИЩНИК
Ночь приняла меня в свои объятия. Она была прохладной и влажной, пахла мокрым булыжником, дымом из тысяч печных труб и далёким, едким дыханием Смрадного причала.
Крыши – вот мои настоящие улицы. Я бежал по ним, чувствуя под ногами неровную, шаткую текстуру старой черепицы, скользя по покатым скатам и отталкиваясь от грубых каменных карнизов. Лёгкий толчок – и вот уже вес тела переносится на другую ногу, уже пальцы вцепляются в щель между кирпичами на противоположной стене, уже пятка находит опору на узком водосточном желобе, который с скрипом прогибается под весом. Это был не бег – это был танец. Танец со смертью, где партнёршей была гравитация, а музыкой – стук собственного сердца.
С высоты Город был другим существом. Более честным. Видны были его язвы: дымящиеся трубы Заводского квартала, где Молотоборцы днюют и ночуют, поклоняясь своему дымному божеству. Видны были и его украшения – купола храмов в Золочёном квартале, сверкающие тусклым блеском в лунном свете.
Я двигался почти бесшумно, останавливаясь лишь чтобы прислушаться. Внизу, на мостовой, гремели тяжёлые сапоги Дозорных. Я замер, вжавшись в трубу, пока их каблуки не стихли за поворотом. Попасться им – последнее дело.
Крыши – моя стихия. Воздух, скорость, обзор. Но старый купеческий квартал, что вплотную подступал к Кремнепаду, был уродливым нагромождением низких, покатых крыш, прерываемых глухими стенами соседних зданий. Дальше пути по верху не было.
Пришлось спуститься вниз. Я нашёл слепой, никому не нужный дворик-колодец, заваленный битыми ящиками, и бесшумно соскользнул по стене, как тень по отвесной поверхности. Под ногами хрустнула гнилая древесина, и в нос ударил знакомый коктейль из запахов – помои, плесень, пыль. Другая стихия. Более тесная, более грязная, но не менее знакомая. Здесь правили другие законы: не прыжков в пустоте, а бесшумного скольжения от одной тёмной ниши к другой.
Маршрут мой был продуман. Пришлось дать широкий крюк вокруг Кремнепада уже по земле, петляя по узким, вонючим переулкам. Тюрьма возвышалась над ним всем, огромная и давящая. Она дышала холодом и отчаянием, и вот сейчас, внизу, это чувствовалось особенно остро. И именно здесь я почти поплатился за невнимательность…
Из-за угла её стены внезапно вывалился патруль. Неуклюжий молодой стражник, нервно теребящий алебарду, чуть не прошёлся по мне. Я в последний момент отпрыгнул, затаившись в глубокой тени. Сердце колотилось не от страха, а от ярости на собственную небрежность. Хорошее напоминание – не косячить.
Я ускорил шаг, покидая открытое пространство. Мой путь лежал через Старый район, лабиринт узких улочек и переулков. И вот он – мой маленький личный ориентир. Лавка «У Слепого Скупщика».
Забитое досками окно, кривая вывеска. Я уже мысленно прикидывал, сколько старик Кошерд даст за опал Замогильного, как вдруг краем глаза заметил движение в тени напротив. Кто-то стоял неподвижно, наблюдая за лавкой. Слишком прямо, слишком терпеливо для простого прохожего. Я замер, слившись с силуэтом горгульи на крыльце соседнего дома. Не мои проблемы. По крайней мере, сегодня.
И наконец, перед самым поворотом на улицу Замогильного, я её увидел. Чаша Слепой Судьбы.
Старый, полуразрушенный фонтан на крошечной, заброшенной площади. Скульптура в центре – женщина с завязанными глазами, из кувшина в её руках сочилась мутная вода, наполняя заросшую тиной чашу. Говорят, если бросить в неё монету, Судьба исполнит желание. Но слепо. Я всегда обходил это место стороной. Сегодня же горький привкус во рту и злость на странные загадки шептали: «Плюнь в эту грязную воду, плюнь в её слепую веру». Рука даже дёрнулась, но я подавил этот глупый, уличный порыв. Шум привлекает внимание, а плеваться – значит опускаться до уровня суеверных болванов. Я лишь сжал кулаки и ускорил шаг, оставив фонтан позади. В эту ночь у меня был только один клиент.
Я прижался к стене последнего дома на улице. Впереди, за высоким кованым забором, высился особняк. Тёмный, молчаливый, с редкими освещёнными окнами. Как спящий сторожевой пёс.
Воздух сгустился. Шум Города остался где-то позади, за спиной. Здесь и сейчас существовал только я, холод камня под пальцами и дом, который предстояло обокрасть.
Я сделал последний глубокий вдох. Пахло пылью, водой из фонтана и опасностью.
Пора приниматься за дело.
ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ УРОК
Особняк Замогильного стоял впереди, тёмный и безмолвный. Я прижался к шершавой стене соседнего дома, сливаясь с тенями. Сердце билось ровно и глухо, как барабан, завёрнутый в бархат. В голове проносились обрывки плана: водосток, карниз, слуховое окно в кладовую…
И вдруг запах. Едва уловимый, призрачный. Сладковатый дымок сожжённой травы, смешанный с чем-то старым, плесневелым. Знакомый. До тошноты знакомый.
Этот запах витал в коридорах обители Служителей Безмолвия – в тех самых глухих, безоконных тоннелях, куда меня впервые привёл Силуан. Запах глифов, крови и тайны.
Память, острая и нежданная, ударила в висок, словно отточенное лезвие. Не та, что снится. Та, что живёт в теле. В мышечной памяти.