Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 91)

Третьим источником термидора для Радека стали проблемы Коминтерна. «Кто ослабляет, — указывал он, — международный характер нашей революции, тот пособник термидорианских тенденций… Построить социалистическое общество мы сможем только при помощи технических сил, которые даст в избытке победоносная революция на Западе. До момента её победы отстоять пролетарскую диктатуру мы можем при помощи революционных движений рабочих всего мира и колониальных народов Востока».

Завершил же свой анализ Радек так: «Борьбу с термидорианской опасностью надо вести с полной решительностью. Всякие попытки успокоить партию, что дело идёт не об общем стремлении, а о ряде частичных случаев, увеличивают только опасность, ибо усыпляют бдительность рабочих масс… Внезапный нажим кулацких движений или опасность войны может сразу привести к громадному усилению термидорианской опасности. Борьба, к которой призывает оппозиция, будет победоносной только тогда, когда её поведёт объединёнными силами масса рабочих членов партии»[409].

В своём эссе Радек не сообщил чего-либо оригинального, всего лишь повторил многократно говоренное лидерами оппозиции. Только вместо малосодержательного, расплывчатого во всех своих ипостасях понятия «правые» предложил ёмкий, даже зловещий термин «термидор».

…Зиновьев, в отличие от Троцкого, вёл себя в ЦКК крайне агрессивно и не собирался защищаться. Нет, он только нападал. 24 июня полтора часа в праведном гневе, исступлённо обличал и клеймил, подобно Джироламо Савонароле, преступления высших партийных органов. Даже те, за которые по справедливости и сам в не меньшей степени должен был бы нести ответственность.

Начал он с обвинений Янсона, Ярославского. Словом, с ЦКК, которая «является фракционной дубинкой, часто ссылается на то, что она и рада бы, может быть, помочь изживанию партийных разногласий, но связана решением XIV съезда, и должна проводить решение съезда».

«Я утверждаю, — пылко произнёс Зиновьев, — что эти заявления насквозь лицемерны», и привёл доказательства этого. «Целый ряд разногласий, — указал он, — возник после XIV съезда, на котором не было ни слова о китайской революции, об Англо-русском комитете… об опасности войны», то есть тех самых вопросов, за собственную, не одобренную свыше позицию в которых его и обвиняли.

«По этим новым вопросам, — растолковывал Зиновьев, — не разрешённым никакими съездами, по вопросам, от которых зависит судьба революции, ЦКК должна была, по крайней мере, создать положение, при котором можно было бы заняться нормальным обсуждением этих вопросов… А что она сделала? Помогла ли она в какой бы то ни было степени, каким бы то ни было способом нормальному обсуждению внутри партии по этим вопросам? Нет, она этому не помогла».

Напомнил Зиновьев своим обвинителям и такой их грех — то, что они допустили обсуждение китайского вопроса на апрельском пленуме без стенограммы. Под тем предлогом, что «этого требуют, дескать, государственные интересы». «Но государственные интересы, — продолжил Зиновьев, — нисколько не помешали тому, чтобы разбойники пера вроде Марецкого, Стецкого и прочих молодых да ранних, назавтра же извращали наши речи, писали то, что действительно помогает Чемберлену».

Усиливая обвинение, добавил: «ЦКК… допустила, чтобы „обсуждение” китайской революции на апрельском пленуме было проведено в течение двух с половиной часов. Другими словами, она допустила, чтобы действительное обсуждение этого вопроса проводилось во фракции Сталина, ибо я не могу допустить, чтобы нигде не обсуждался китайский вопрос».

Привёл Зиновьев и ещё один весьма убедительный пример явной фракционности самой ЦКК. «Вот вам, — обратился он к следователям по своему „делу“, — стенограмма моей речи 9 мая в Колонном зале. Потрудитесь мне сказать: в чём вы меня обвиняете, что в этой речи преступно. И члены комиссии как вьюны вились и не могли сказать (на заседании 14 июня. — Ю.Ж.). Они не знали, что же мне предъявить, потому что в моей речи ничего „преступного” нет. Тогда они говорят: „Вы сами знаете, в чём обвиняетесь”. „Нет, — ответил я. — Вы как комиссия обязаны мне сказать”… Тогда мне отвечают: „Политбюро вам сказало". Но ведь Политбюро указало, будто собрание 9 мая было „рабселькоровским". Нет, вы — комиссия ЦКК, вы скажите мне, вы — ЦКК”. И тогда товарищ Янсон начинает читать мне шпаргалку товарища Ярославского… Я поставил вашей комиссии вопрос ребром: скажите, что преступного было в моей речи 9 мая?»

Покончив с разоблачением характера работы ЦКК, Зиновьев перешёл к обвинениям Сталина. Рассматривая его как олицетворение создателей ошибочной политики ПБ. Заодно, обращаясь к членам комиссии, произнёс ставшие вскоре сакраментальными слова: «Сталин — ваш вождь».

«Я не имею теперь чести, — произнёс Зиновьев, — участвовать в вашей фракционной девятке или семёрке (имея в виду ПБ, состоявшее из восьми членов, а также и Орджоникидзе как председателя ЦКК. — Ю.Ж.), но наверное знаю, что Сталин ведёт теперь если не „переработку”, то „обработку" некоторых сомневающихся и колеблющихся по двум линиям.

Первая линия — если мы выгоним оппозицию и, может быть, кое-кого посадим, то возможно, что этой ценой мы откупимся от войны… На деле это значит не откупиться от войны, а накликать войну, ускорить войну, потому что борьба Сталина против оппозиции ускоряет войну. Это только дурак не понимает… Английские империалисты… отлично понимают, что если будет раскол в партии или откол, то это усилит их положение и ускорит войну…

Вторая линия Сталина — если войну нам поведут, несмотря на разгром оппозиции, то тогда нужно-де вести „национальную" войну, то есть вести дело так, чтобы идти рука об руку с буржуазными специалистами, с кулаками, верхушкой деревни, с буржуазной интеллигенцией против „фантазёров", которые хотят мировой революции, не понимая „прелести" социализма в одной стране».

Выйдя столь сложным путём к сталинской теории, Зиновьев стал издеваться над ней. Мол, она «годится разве на то, чтобы воробьёв пугать на огороде. Скоро будет совестно даже вам говорить о ней… Всем ясно, что это теория ревизионизма. Его глашатаями выступают Сталин, Бухарин, Слепков, Марецкий. Вся наша печать находится в монополии у наших ревизионистов Слепкова, Бухарина с его лозунгом „обогащайтесь".

Упоминание в первый и последний раз Бухарина позволил Зиновьеву вспомнить о кулаках. «Мы кулака лишили (избирательного) голоса, — пояснил он, — не за накопления, а за бессовестную эксплуатацию бедноты и середняка».

А далее Зиновьев стал изливать чёрную желчь лишь на Сталина, всеми способами решив дискредитировать его в глазах даже сподвижников. Для того сочинил используемые до сих пор слова Ленина, якобы сказавшего ему, Зиновьеву, в минуту откровения: «Вы увидите, что сей повар будет готовить исключительно острые блюда». Прибавил, обращаясь непосредственно к членам ЦКК: «Все вы, знавшие Ильича, прекрасно чувствуете, что это его собственные слова. И вот одно из таких приготовленных „острых” блюд вы имеете удовольствие сейчас расхлёбывать».

И перешёл к обобщениям. «Сейчас сталинцы, — вещал Зиновьев, — исключают ленинцев. В этом вся суть. Сейчас орудует где-то в Сочи или Сухуме действительный пленум Центрального комитета. Он происходит в месте отпуска Сталина. Пленум состоит из Сталина, Кагановича, Кубяка (секретарь ЦК. — Ю.Ж.), Кирова, других. Там решаются все вопросы. Сталин требует от вас тройных мер против нас для того, чтобы получить тот „минимум, который ему достаточен”».

«Всесилье аппарата Сталина, — внушал Зиновьев, — идёт параллельно с его бессильем политическим. Сталин всесилен, когда дело идёт об оргвыводах, но он бессилен как пролетарский революционер. Что ни шаг, то ошибка, что ни постановление, то иллюзия».

Но продолжил об ином: «Сейчас гвоздь — это подготовка к съезду. Сталин хочет вывести противников своей линии из Центрального комитета, предпринять по отношению к ним за несколько недель до начала съездовской кампании репрессии, дабы мы не раскрывали его меньшевистскую линию…

У Сталина, конечно, есть не 100 %, а 300 % большинства, него есть такие учреждения, где сидят Ярославский и другие. Сталин ещё только „разворачивается" — и в смысле классовом, в смысле внутрипартийном. План его заключается в том, чтобы исключить ленинское крыло из партии, разослать кого куда, а потом начать исключать рыковцев»[410].

Показания Троцкого и Зиновьева следственной комиссии ЦКК, проявившей необычайную терпимость, ограничившейся всего лишь «предупреждением», тогда до широких партийных масс не дошли. Но даже и без того еретические настроения ширились чуть ли не с каждой неделей. Только в Москве всего за два месяца с 1 мая по 1 июля выступления оппозиционеров были отмечены на собраниях в 63 партячейках.

На предприятиях: Сталинских мастерских службы пути Октябрьской железной дороги, службы связи и депо Москва-Пассажирская-Казанская, станции Москва-Товарная-Курская, Замоскворецкого трамвайного парка; заводов «Серп и молот», «Каучук», АМО, «Авиаприбор», аффинажного, «Пропеллер»; текстильных фабрик шёлкокрутильной, Благушевской треста «Мострикотаж», Трёхгорной мануфактуры, 1-й треста «Москво-швей», обувной «Парижская коммуна», меховой «Пролетарский труд», карандашной, кондитерской «Красный Октябрь», других.