Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 90)

На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.

«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. — Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. — Ю.Ж.) политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».

Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. — Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. — Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».

Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.

«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».

Как же поступил Троцкий, познакомившись с таким письмом? Процитировал его, исказив как мог. «В 1911 году, — заявил он, — Сталин писал про борьбу Ленина с Мартовым, что эта „буря в стакане воды”». И конечно же, забыл упомянуть, что выражение о «буре» — отнюдь не спевка генсека, да ещё умолчал, что именно он тогда входил в блок с Мартовым, меньшевиком. А чтобы усилить негативное впечатление и ещё больше скомпрометировать генсека, столь же произвольно, не приводя никаких доказательств, бросил: «В марте 1911 года Сталин был за объединение с Церетели».

Не довольствуясь тем, постарался усилить обличение уже хорошо знакомыми всем фактами. Правда, переложив на генсека всю ответственность за выработку и проведение курса ИККИ на создание единого фронта. И опять — избегая упоминания творцов такой линии — Бухарина, Рыкова, Томского: «В 1926 году Сталин — за блок с Пёрселлом (председателем Амстердамского интернационала профсоюзов, члена Генсовета британских профсоюзов, входившим в левое крыло лейбористской партии. — Ю.Ж), Чан Кайши, Ван Цзинвеем (главой Уханьского правительства. — Ю.Ж.). Мои ошибки — ничто перед этими ошибками».

Только после того все ошибки, поначалу приписанные им исключительно Сталину, распространил уже на всё, но безликое партийное руководство.

«Курс на Англо-русский комитет, — пытался Троцкий убедить своих судей, — есть курс на раскол Коминтерна, ибо курс ведёт к Амстердаму. Генсовет есть часть Амстердама, а Амстердам ведёт ко Второму (социал-демократическому. — Ю.Ж.) интернационалу… Но утверждать, что всё, что бы мы ни делали и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета и в отношении китайской революции, повредить революции не может, что она „всё равно” победит — так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию…

Нынешний партийный курс представляет собой главную опасность. Он душит революционный отпор. В чём ваш курс? Вы делаете ставку на крепкого крестьянина, а не на батрака, не на бедняка. Вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат».

Вернулся Троцкий к международным делам. «У вас, — говорил он, — сейчас ставка на Пёрселла, а не на рядового пролетария. Не на революционного углекопа, а на Пёрселла, который предал углекопов. Вы держите курс на Чан Кайши, на Ван Цзинвея, а не на шанхайского пролетария, не на кули, который на плечах тащит пушки, не на восставшего крестьянина».

Последние фразы выступления Троцкий произнёс, изображая агнца жертвенного.

«Вы ставите вопрос, — патетически воскликнул он, — об исключении нас (его и Зиновьева. — Ю.Ж.) из ЦК. Конечно, каждый из нас будет работать на любом месте как рядовой партиец. Но ведь это не решает вопроса. Вам придётся делать дальнейшие выводы. Жизнь заставит вас делать эти выводы. Лучше вам остановиться раньше и изменить курс».

Правда, перед тем успел напророчить Зиновьеву и себе более трагическую участь. Тогда, когда во второй раз вернулся событиям весьма давним, да ещё и в совсем иной стране.

«Нам нужно сейчас, — входя в роль учителя говорил Троцкий, — во что бы то ни стало подновить наши знания о Великой французской революции… Во время Великой французской революции… гильотинировали многих. И мы расстреливали многих… Французские якобинцы — тогдашние большевики — гильотинировали роялистов и жирондистов… И мы, оппозиционеры, вместе с вами были расстрельщиками — это когда расстреливали белогвардейцев и высылали жирондистов…

А потом во Франции началась другая глава… когда термидорианцы и бонапартисты из правых якобинцев стали ссылать и расстреливать левых якобинцев — тогдашних большевиков. Расстрелов никто из нас не пужается, мы все старые революционеры. Но надо знать, кого и по какой главе расстреливать. Когда мы расстреливали, мы твёрдо знали, по какой главе. И вот сейчас — ясно ли вы понимаете… по какой главе собираетесь расстреливать? Я опасаюсь, что вы собираетесь нас расстреливать по… термидорианской главе»[408].

Так Троцкий пока мимоходом использовал термин «термидор», вскоре ставший для левых расхожим обвинением членов ПБ, и особенно Сталина. Термин, незадолго перед тем введённый в лексикон оппозиции Радеком. Он не только ввёл его, но и объяснил, что он лично понимает под ним, рассуждая по аналогии с событиями Великой французской революции. (9 термидора III года, или 27 июля 1794 года в Париже был совершён контрреволюционный переворот: Робеспьера и его ближайших единомышленников арестовали и на следующий день казнили; власть перешла к умеренным, представлявшим интересы крупной буржуазии.) Радек толковал этот термин в июне 1927 года в эссе «Термидорианская опасность и оппозиция» как с точки зрения экономических, так и политических процессов.

«Термидорианская опасность в СССР, — писал Радек, — это опасность победы капитализма не путём низвержения власти рабочих и крестьян вооружённой интервенцией мировой буржуазии и не путём восстания капиталистических элементов, а через медленное сползание Соввласти с рельс пролетарской политики на путь мелкобуржуазной».

Чтобы его не поняли буквально, пояснил: «Называя эту опасность перерождения термидорианской, никто не предполагает, что должны повториться те же самые события, которые развирались во время французской революции. Сравнение это подчёркивает, что как во французской революции силы, остановившие её развитие, вышли из партии якобинской, стоявшей во главе революции, точно так же в партии большевистской, возглавившей октябрьский переворот, могут найтись силы, пытающиеся повернуть колесо истории назад, к капитализму».

Радек не был голословным, перечислил такие силы: «Первым признаком термидорианскких тенденций является стремление поощрять развитие производительных сил независимо от их характера — социалистического или капиталистического». «Многие думают, — продолжил Радек, подразумевая правых, — что если у нас не хватает сил для того, чтобы в короткий срок обогатить её (страну Советов) путём социалистического хозяйства, то надо поощрять всякое стремление к поднятию хозяйства.

Тут же поспешил уточнить: «Основой развития капиталистических элементов в СССР является кулак. Кулаков в СССР миллионы. Кулак не крупный капиталист, а мелкий. Но из мелких капиталистов могут вырасти крупные. Делая зависимыми от себя миллионы батраков, мелких крестьян, кулак может стать силой, опасной для рабочей власти. Ему навстречу растёт в городе нэпман, буржуазная интеллигенция, враждебная социализму. Если кулак не встретит решительного отпора со стороны пролетарского государства, то он создаст угрозу рабочему государству».

Радек видел и иную угрозу. «Представителями термидорианских тенденций, — считал он, — являются также те, кто, стремясь к развитию госпромышленности, не заботится об участии пролетариата в руководстве промышленностью и о постепенном улучшении положения рабочих».

Так Радек перешёл к опасности и чисто политической, вернее, партийной: «Представителями термидорианских тенденций являются те, кто уничтожает внутрипартийную демократию внутри ВКП… Миллион членов партии не может быть машиной, пускаемой в движение приказами свыше… Кто запрещает критику в ВКП, тот создаёт на месте живой ВКП стража диктатуры… Кто ставит партийные учреждения выше партии, тот очищает путь для термидорианства».