Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 74)
Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а) при правильных отношениях с крестьянством (выделено мной. —
Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом — тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.
Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле — теоретическом, и тем же оружием — цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.
Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…
Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии — Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции — группу Бориса Суварина.
Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».
Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».
Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.
Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, — категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, — возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию»[334].
Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.
…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием — цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».
Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения — его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».
Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. —
Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, — выступавший имел в виду именно этих своих противников, — будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым.
На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».
Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, — напомнил Зиновьев, — писал: «Задача пролетариата России — довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».
«Спрашивается, — вопросил Зиновьев, — почему сам товарищ Сталин до 1924 года — смотри его „Ленин и ленинизм" — не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?
Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?
Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы — ни слова, ни звука, ни намёка.
Спрашивается, случайно ли это?»
Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, — разъяснил он, — мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, — твёрдо добавил он, — с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».