Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 54)
За единство:
«Мы обращаемся к пленуму ЦК с предложением: общими силами восстановить в партии режим, который позволит разрешить все спорные вопросы в полном соответствии со всеми традициями партии, с чувством и мыслями пролетарского авангарда.
Только на этой основе возможна партийная демократия. Только на основе партийной демократии возможно здоровое коллективное руководство. Других путей нет. В борьбе и в работе на этом единственно правильном пути наша безоговорочная поддержка обеспечена ЦК полностью и целиком»[245].
Рука примирения в конце концов была протянута, но, как показали последние два дня работы пленума, отвергнута. И отнюдь не из-за резких, нетерпимых по тону претензий к руководству, содержавшихся в декларации меньшинства. К ним ПБ должно было бы привыкнуть. В очередной раз стерпеть их, как стоически терпело со времён троцкистской оппозиции 1923 года. Не обратить внимания на обвинения ни в зажиме партийной демократии, бюрократизации аппарата, против чего постоянно возражал Сталин, ни в сдерживании темпов индустриализации, ни в потворствовании кулачеству, что было направлено в основном против Бухарина. Обо всём этом говорили не раз Троцкий, а затем и Зиновьев с Каменевым. И не только на пленумах, стенограммы которых никогда не доходили до рядовых членов партии, а на съездах и конференциях, бурные дискуссии на которых почти сразу становились доступными практически всем.
Той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения, но не ПБ в целом, а лично Сталина, стали «Дополнительные замечания», завершавшие декларацию меньшинства и приведшее к окончательному разрыву — открытому, демонстративному.
На этот раз двенадцать авторов постскриптума избрали новую цель — Сталина. Лично его. Посчитали, что он больше не довольствуется положением лидера только своей центристской, весьма немногочисленной группы, а вознамерился добиться такого же положения уже в ПБ и ЦК. А чтобы доказать столь серьёзное обвинение, произвольно, только в собственных интересах истолковывали общеизвестные факты, перемешивая их с домыслами и слухами.
«Вопрос о так называемом деле Лашевича, — утверждалось в «Дополнительном заявлении», — поставленный, согласно решению Политбюро от 24 июня, в порядок нынешнего пленума, неожиданно, в самый последний момент президиумом ЦКК от 20 июля (действительно, накануне обсуждения, начавшегося 21 июля. —
Так были сделаны первые предположения. Затем последовала и передача слухов: «Уже вскоре после XIV съезда в широких сравнительно кругах партии шли настойчивые разговоры, источником которых являлся Секретариат ЦК, о необходимости реорганизовать Политбюро в том смысле, чтобы отсечь ряд работников (т. е. членов ПБ. —
Далее следовали бездоказательные объяснения всем очень хорошо известного: «Расширение Политбюро (1 января 1926 года в него действительно ввели Ворошилова и Молотова, и составивших центристскую группу Сталина, а также Калинина, примыкавшего тогда к правым. —
Здесь авторы «Дополнительных замечаний» сознательно отказались начинать придуманную ими «радикальную реорганизацию» ПБ с избрания в его состав 2 июня 1924 года Бухарина как крайне невыгодного для них, ибо это противоречило создаваемой ими концепции.
Следующее утверждение также совмещало правду и вымысел.
«Если до самого недавнего времени намечалось нанести первый удар тов. Троцкому, отложив вопрос о Зиновьеве до другого этапа… то „дело“ Лашевича, Беленького и других ввиду их близких связей с тов. Зиновьевым побудило руководящую группу изменить очередь и наметить нанесение ближайшего удара по тов. Зиновьеву…
Выдвинутое в последний момент предложение удалить тов. Зиновьева из Политбюро продиктовано центральной (центристской. —
И снова — конгломерат действительного и придуманного. Авторы дополнительного заявления лишились памяти. Дружно забыли важную деталь недавних событий. На выводе Троцкого из ПБ, ЦК и даже на исключении его из партии в начале 1925 года настаивали Зиновьев и Каменев, а Сталин воспротивился им, что и привело вскоре к распаду их триумвирата.
Только вслед за тем следовал окончательный приговор: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свои мысли в документе, известном под названием „Завещание”, мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом уверены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшим сдвигом с классовой линии. Вопрос идёт о руководстве партии, о судьбе партии (выделено мной — Ю.Ж.)»[246].
На что надеялись авторы, ссылаясь на „Завещание” Ленина? Разве только на то, что члены ЦК и ЦКК никогда не читали писем соавторов по «Дополнительным замечаниям» — Троцкого и Крупской — в редакцию журнала «Большевик», опубликованных в 16-м номере за 1925 год. Они твёрдо отрицали существование ленинского «Завещания», а то, что появилось на Западе под этим названием, объявляли фальшивкой, состряпанной американским журналистом Максом Истменом в грязных антибольшевистских целях.
Знакомство с «Дополнительными замечаниями» объясняло, почему Рыков столь категорически отказался оглашать их на пленуме и включать в стенограмму. Но ничуть ещё не проясняло иного: почему их авторы на этот раз полностью проигнорировали самое существенное — свои главные разногласия с большинством — о сроках и темпах индустриализации, об отношении к кулаку и середняку, о судьбах НЭПа. Почему всё это, действительно важное для партии и страны, затмилось «жалкими побуждениями», которые отрицали авторы предыдущего документа, мотивируя своё голосование по резолюции, предложенной Молотовым, — мотивировке восьми из двенадцати, подписавших «Дополнительные замечания».
Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии — плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, — должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.
«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.
И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.
Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих — сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича — рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на доносе немецкой коммунистки Г.Гесслер, которая среди прочего и сообщила, но с чужих слов, о существовании «оппозиционных замыслов» у Зиновьева.
Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича — заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького — сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва — заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро — инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.
Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами»[247].