Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 56)
Следующий участник прений, Угланов, поступил таким же образом. Не вдаваясь ни в суть, ни в детали декларации, заявил: «Я предлагаю эту фракционную раскольническую платформу, которую огласил товарищ Троцкий, подписанную десятью (Угланов либо оговорился, либо на слух неверно подсчитал соавторов. —
Председательствующий Рыков поспешил поставить на голосование предложение Угланова, получившее одобрение абсолютного большинства: против высказалось только 11 человек. И зачитал решение: «Документ, оглашённый Троцким, как не относящийся к этому пункту порядка дня пленума с дискуссии снимается»[253].
Выступил и Лашевич, разуверившийся в том, что его письменное обращение дойдёт до членов ЦК и ЦКК. Отверг все обвинения, кроме одного — доклада, сделанного им на нелегальном собрании. А завершая речь, смело сказал: «В области политической я целиком и полностью присоединяюсь к тому, что прочитал товарищ Троцкий»[254].
Следующим получил слово Зиновьев. Понимая, что теперь-то ему терять больше нечего, решил сделать то, что не мог при всём желании Троцкий. Подтвердить «Дополнительные замечания» конкретными фактами, неизвестными большинству членов ЦК и ЦКК, раскрыв партийные тайны. Он настолько заинтересовал всех разоблачениями закулисной деятельности ПБ, что выступление его прошло на редкость спокойно.
Сначала Зиновьев произнёс ритуальные слова покаяния, а затем сказал: «Я не буду останавливаться на тех мелких обвинениях, которые здесь высказывались товарищем Куйбышевым и товарищем Ян-соном. Это абсолютная ерунда — всё то, что здесь говорили». И перешёл к тому, что безуспешно пыталась доказать Крупская.
«Мы (большинство ПБ. —
Эта фракционная семёрка была фактически Центральным комитетом нашей партии в продолжение двух лет. Она собиралась каждый вторник, иногда и чаще. Перед пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленных, который потом расширялся за счёт некоторых других товарищей… Не участвовали во фракционном пленуме не только товарищ Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов ЦК и ЦКК.
Эта фракционная семёрка… имела свою „конституцию”, согласно которой по требованию одного члена она созывалась немедленно, любой вопрос с порядка дня ПБ снимался. Эта фракционная семёрка составляла порядок дня ПБ и предварительно его обсуждала… Эта фракция была фактическим пленумом: она распределяла людей, она обсуждала вовсе не только вопросы, по которым мы расходились с товарищем Троцким, она обсуждала всю жизнь партии вплоть до иностранной политики… Конечно, мы были убеждены, и я в том числе, что мы действуем в интересах партии».
Перейдя от общего к частному, Зиновьев подробно, цитируя имевшиеся у него документы, рассказал об интригах, сопровождавших так называемое «дело ленинградской оппозиции» Заметив начинавшийся шум в зале, напомнил Янсону и Ярославскому что «они присутствовали на всех заседаниях семёрки». Товарищ Куйбышев был действительным членом, а они были почётными членами. Теперь они говорят о том, что они ловят фракцию и изображают дело так, будто бы всё дело началось со вчерашнего дня.
Я, конечно, не располагаю сейчас точными данными насчёт того, в каких формах продолжается фракционное существование нынешнего руководящего центра, но я не сомневаюсь ни одной минуты в том, что он существует, и вы это прекрасно знаете. Мы знаем, что как луна делается в Гамбурге, так и резолюция товарища Куйбышева относительно товарища Лашевича и других делается в кабинете товарище Сталина».
Разоблачая закулисные интриги в ПБ, Зиновьев отважился сообщить и о том, при каких обстоятельствах Сталин начал поддерживать Бухарина, переметнувшись к правым.
«Когда в октябре 1925 года, — рассказывал Зиновьев, — на фракционном пленуме настроение было такое же, как сейчас, почти до рукопашной доходило, когда фракционной семёркой было запрещено напечатать две статьи Надежды Константиновны, направленные против правого уклона, мы всё ещё думали, что Сталин вместе с нами это провалит. Мы думали, что Слепкову (ученик и последователь Бухарина, в 1925 году член редколлегии журнала «Большевик», куда Крупская направила свои статьи. —
Приведя ещё несколько подобных примеров, Зиновьев обобщил: «Та политическая линия, которая предложена и проведена товарищем Сталиным на XIV съезде, политически оказалась неправильной».
Завершая выступление, Зиновьев вновь начал каяться: «У меня было много ошибок за мою партийную деятельность. Первая моя ошибка, 1917 года, всем вам известна… Ошибка моя 1925 года вот в чём заключается…
Владимир Ильич сделал три предостережения против товарища Сталина. Первое предостережение в его завещании, которое всем известно и которое, надеюсь, будет здесь оглашено… «Снимите товарища Сталина с генерального секретаря»… Он говорил о том, чтобы снять не из Политбюро, а с генерального секретаря.
Второе предостережение товарищ Ленин сделал в форме письма по национальному вопросу, где… предостерегал партию против политических ошибок товарища Сталина и Серго (Орджоникидзе. —
А третье предупреждение заключалось в том, что в начале 1923 года Владимир Ильич в личном письме товарищу Сталину рвал с ним товарищеские отношения».
Ну и где же тут ошибки самого Зиновьева? По его словам, в том, что он не прислушался к предупреждениям вождя. Голосовал за то, чтобы Сталина оставили на посту генерального секретаря, настоял на сокрытии от партии «Завещания» Ленина и его статьи по национальному вопросу «К вопросу о национальностях или об «автономизации». Но покаяние Зиновьева выглядело как возможность лишний раз обвинить Сталина, но только не самому, а словами Ленина.
Выступление Зиновьева продолжалось почти час, и всё это время он стремился, как и его соавторы по декларации, сделав ответственным за всё, с его точки зрения, негативное в жизни партии и страны только Сталина. Почему? Да прежде всего потому, что посчитал его отступником, ренегатом, предавшим интересы левых. Ведь не случайно обмолвился: «Мы все ещё думали, что Сталин вместе с нами…»
И всё же Зиновьев — видимо, взыграла совесть — не стал до конца придерживаться групповой линии. Сначала намёком, упомянув правый уклон, затем прямо, назвав по имени Слепкова, всем известного в качестве послушного исполнителя воли Бухарина, вспомнил об основных противниках. Тех, кто отвергал необходимость начинать индустриализацию, кто защищал крестьянство. Вернее, тех из них, кто прислушался к призыву Бухарина «обогащайтесь» и начал богатеть с каждым новым урожаем.
Перед тем как сойти с трибуны, Зиновьев назвал своих главных идеологических врагов: «Эволюция Бухарина, Смирнова (А.П.), Томского и ряда других товарищей вполне оправдала то, что говорил товарищ Троцкий, — и это указано в тех пунктах, которые приводятся в декларации о вашем сползании в оппортунизм», то есть в беспринципное соглашательство, что в конечном счёте выливается в ревизию марксизма.
Только затем бросил в зал суровое предупреждение: «Рабочие в нашей стране разберутся в вопросе, и правда возьмёт верх. Сколько бы вы ни кричали, мы будем бороться за ленинизм и ленинизм в нашей партии победит»[255].
На том прения не завершились. Продолжались и вечером 21 июля, и весь день 22 июля. Бурные прения, в которых приняли участие член ОБ А. А. Андреев, член Верховного суда СССР М.К. Муранов, член ПБ М.П. Томский, секретарь ЦКК Ем. Ярославский, заместитель председателя ВСНХ Э.И.Квиринг, секретарь Дальне-Восточного бюро ЦК Н.А.Кубяк, председатель ЦК Союза металлистов И.И.Лепсе, сопредседатель президиума НИК СССР Г. И. Петровский, секретарь Ленинградского губкома С.М. Киров, секретарь Закавказского крайкома Г. К. Орджоникидзе…
Они дружно поддержали все обвинения, выдвинутые Куйбышевым и Янсоном. И в силу своих творческих дарований обличали Зиновьева, Каменева, Троцкого, подхватив самые нелепые и вздорные россказни, повторяя друг за другом всё, что умаляло и чернило фракционеров. Лишь заместитель председателя Госплана СССР И.Т.Смилга да Крупская попытались примирить враждующие стороны.
«Могу ли я, — заметил Смилга, — думать о том, что можно в нашем руководящем ядре восстановить мир между Сталиным и Рыковым с одной стороны Троцким и Зиновьевым с другой? Мне кажется, что это сделать очень трудно, особенно в нынешних условиях… На какой путь мы можем стать при таком положении? Первый путь — это есть путь дальнейшего завинчивания репрессий. Я утверждаю, что этот путь без риска ведёт к расколу партии… Другой путь, идя по которому, партия может сузить существующие разногласия, — решительный поворот на режим внутрипартийной демократии»[256].