Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 46)

Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…

Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».

Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.

«Лозунг единого фронта, — говорил Троцкий, — вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…

Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…

Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. — Ю.Ж.) говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. — Ю.Ж.) признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».

Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии — раскол с изменниками, в профсоюзах — никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».

И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее — совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.

Троцкий: Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую вы сделали в отношении английского рабочего движения, крупнейшую ошибку, грубейшую ошибку, вам всё же не опровергнуть.

Сталин: Посмотрим.

Троцкий: Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.

Не потому ли, что Англия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.

А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.

«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, — продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, — рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».

Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР — прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.

«Это не случайные факты, — сделал вывод Троцкий, — Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним»[215].

Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.

Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.

«Товарищ Томский, — наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, — спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды. А между тем, писал их я».

На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».

Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» — задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.

«Я привык думать, — как бы рассуждал вслух Зиновьев, — что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. — Ю.Ж.) опасность — это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, — пояснил Зиновьев, — с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».

Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.

«Когда накалилась борьба „налево”, — с горечью напомнил Зиновьев, — в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»

Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды — 16 и 18 мая — выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]

Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн — один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов — секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов — главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский — заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев — секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский — член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин — секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе — секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).