Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 48)
Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.
Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.
Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.
«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. —
И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».
Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».
Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.
«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.
Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым»[217].
Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своему повторить сделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». —
Завершил же Бухарин свою площадную брань — иначе такую речь назвать нельзя — грубо и безапелляционно: «Если так руководить Коминтерном, — подразумевал он одного Зиновьева, — если так руководить нашей партией — это издевательство над всеми нами».
Не удовольствовавшись нападками только на одного противника, продолжил, не постеснявшись в который раз заняться подтасовками и передёргиванием.
«Товарищ Троцкий, — поспешил напомнить Бухарин, — закончил свою часовую речь возгласом „Мы, конечно, как солдаты партии, всякому решению партии подчинимся и скажем: „Руки по швам!“ Все вы слышали это. Потом выходит товарищ Каменев и говорит: „Мы будем подставлять свои груди, но мы пойдём против партийного режима, нарушим его. Вы не заставите нас замолчать”. То есть, иными словами, он приставил нам к виску револьвер и закричал: „Руки вверх!” (Образ весьма сильный. Но в действительности в одной из реплик Каменев сказал иначе: «Товарищи, мы гарантируем вам одно: перед наступлением товарищей по партии мы подставим свою грудь — бейте! Но мы будем отвечать».)
И Бухарин ещё более эмоционально воззвал к пленуму: «Я надеюсь, что вся партия, как один человек, всем, кто будет пытаться приставить револьвер к её виску и скажет: „Руки вверх!”, скажет им: „Руки по швам!”»
Глава восьмая
Зиновьев против Сталина
Июльский пленум сразу же обнаружил свою необычность. Нарушил все устоявшиеся, ставшие привычными, представления о продолжительности таких партийных форумов, прежде не превышавших одного — максимум двух дней. Теперь же обсуждение только одного из пяти запланированных вопросов — по докладу Бухарина, потребовало четырёх заседаний, на которые ушло два дня.
Столь же неординарно выглядела и сама работа пленума: как не прекращавшиеся нападки представителей большинства на тех, кого они объявили оппозиционерами, — на Зиновьева, Каменева, Троцкого — так и упорное сопротивление последних, решительно отстаивавших свои позиции, хотя в ходе дискуссии их никто так и не поддержал. Лишь при голосовании по проектам резолюции к ним присоединились Пятаков да Крупская. Потому-то абсолютным большинством голосов — 43 против 4 членов ЦК и 109 против 7 членов ЦКК — прошёл вариант, предложенный ПБ, в трёх пунктах из четырёх осуждавший оппозиционеров:
«1. Работу ПБ и делегации ВКП(б) в Коммунистическом интернационале одобрить.
2. По вопросу об английских событиях пленум ЦК одобряет тезисы ПБ по этому вопросу… отмечает, что оппозиция (Зиновьев, Троцкий) большинству ПБ, требовавшая взрыва Англо-русского комитета, стояла на совершенно неправильной, по существу дела отзовистской, антиленинской платформе…
3. Пленум ЦК, одобряя деятельность ПБ и делегации ВКП (б) в китайском вопросе, констатирует явно оппортунистические и отчасти прямо капитулянтские предложения оппозиции (Зиновьев, Троцкий)…
4. Вполне поддерживая суровую критику оппортунистических ошибок польского ЦК, пленум отмечает специально колебания т. Зиновьева, переходившего от защиты ошибочной линии поляков к чрезмерным оргвыводам…»[218].
С почти такими же результатами: 4 против 43 и 6 против 109 при одном воздержавшемся — пленум отверг проект, внесённый Зиновьевым, Каменевым, Троцким, Пятаковым и Крупской, завершавшийся категорически: «Пленум отвергает предложение одобрить работу ПБ, ибо это означало бы: а) сохранить по возможности блок со штрейкбрехерами и изменниками Генсовета; б) оставить без критики и осуждения явно ошибочный сдвиг политики большинства вправо; в) оставить без критики и осуждения тенденцию в Амстердам; г) оставить без критики и осуждения соответствующие изменения в уставах профсоюзов в направлении к вхождению в Амстердам; д) ударить по тем членам партии, которые обличали вышеперечисленные ошибки и требовали их исправить»[219].
И всё же Зиновьев, Каменев и Троцкий, хоть уже и заклеймённые как оппозиционеры, решили не сдаваться. Отлично понимали, что единожды допустили роковую ошибку, так и не приняв бой на IV съезде. Теперь для них последним шансом, чтобы объясниться и с ЦК, и с партией, оставался лишь данный пленум. Последний шанс для того, чтобы привлечь внимание членов ЦК и ЦКК к самому насущному — ко всё более ухудшавшемуся социально-экономическому положению, достаточно наглядно проявлявшемуся в росте безработицы: только Московская (городская и губернская) биржа труда на 1 апреля 1926 года зарегистрировала свыше 126 тысяч человек, лишившихся работы, что составило 448,8 % по сравнению с данными на осень 1924-го, далеко не благополучного года[220]. Это ухудшение проявлялось и в возрастании числа забастовок. Если в январе 1926 года их состоялось 41 с 3309 участниками, то в июне, перед открытием пленума, — уже 139, охвативших 20168 рабочих[221].
Оппозиционеры на этот раз более тщательно подготовились к обсуждению следующего доклада, Молотова — «Об итогах перевыборов в советы» — вопросу в общем-то малозначительному, после выборов ничего не менявшему, но всё же позволявшему обсудить и иные, более важные проблемы.
Чтобы не оказаться, как в последние два дня, в положении просто выступающих, которых легко сбить грубыми репликами, не дав сказать самое нужное, Зиновьев, Каменев и Троцкий воспользовались пока остававшимся у них правом и распространили среди членов ЦК и ЦКК собственные тезисы. По той же самой теме, по которой предстояло выступить Молотову.
Для начала, напомнили о главной проблеме, и порождавшей, по их мнению, все остальные: «СССР проходит через многолетний этап НЭПа, связанный с частичным возрождением и ростом капитализма в городе и деревне».
Отметили и столь же бесспорное: «Крупная промышленность в СССР, хотя и быстро развивается, но по размеру своей продукции только ещё подходит к уровню времён царизма (1913 год), оставаясь в общем и целом на старой технической базе». Уже только этим пунктом рассчитывали, скорее всего, завоевать поддержку если и не большинства, то хотя бы значительной части участников пленума.
Третий вопрос посвятили тому, о чём прежде говорил только Троцкий, но теперь о нём должен был сказать и Молотов: «Государственный аппарат, много унаследовавший от старого строя, ещё насквозь заражён бюрократическим старым духом и во многих своих звеньях смыкается с новой буржуазией. Многочисленные бюрократические группы государственного аппарата дополняются многочисленными группами бюрократии, скопившимися в хозяйственных органах, в кооперации, в профсоюзах и т. д.». И сделали как бы предварительные выводы из результатов выборов: «Новая буржуазия города и деревни (нэпманы и кулаки) ведёт за собой группы „новой” буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции».