Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 19)
Стараясь усилить произведённое впечатление, Сталин продолжил: мол, Ленин рекомендовал «при первой возможности подыскать другого секретаря, так как грубость — свойство не из хороших». И что же? «Я дважды, — уточнил Сталин, — просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей секретаря (2 июля и 1 августа 1924 года. — Ю.Ж.). Но ЦК каждый раз отклонял просьбу. Я тут не виноват, если ЦК не находит нужным заменять меня другим».
(Наиболее характерным, откровенным стало второе заявление, о котором участники заседания должны были хорошо помнить.)
«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими т-щами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Политбюро.
Ввиду того, что ген. секретарь не может быть не члена Политбюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.
Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.
По истечении срока прошу считать меня распределённым либо в Ту-руханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.
Все эти вопросы просил бы пленум разрешить в моём отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела давать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.
Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма»[83].
Особую, но характерную для него позицию занял Троцкий. Своё выступление начал с того, что припомнил Зиновьеву его «известную нелояльность» к нему во время работы 3-го конгресса Коминтерна (22 июня — 12 июля 1921 года). Тогда, когда он, Троцкий, вместе с Лениным и Каменевым блокировался против Зиновьева, Бухарина и Ра-дека. Только затем перешёл к обсуждавшемуся вопросу.
«Я думаю, — сразу же позиционировался Троцкий, — что при создавшемся в Ленинграде положении снятие тов. Зиновьеве является неизбежным выводом». Правда, тут же уточнил: «Не в смысле политики „оргвыводов", которой я не сочувствую, а просто по конкретной обстановке». Далее же перешёл к излюбленной теме: «Я принуждён ещё раз повторить, что отрицательные черты нашего партийного режима, того режима, который за последние два-три года (т. е. после смерти Ленина. —
Тов. Сталин совершенно прав был в той части речи, когда говорил, что победа над ленинградской оппозицией была обеспечена не только давлением партийного аппарата, но и благодаря стремлению ленинградских партийцев освободиться от чрезмерного зажима местного аппарата. Правильно! Но что, если окажется, что они попали из огня да в полымя? Разве нынешний режим в Москве позволяет думать, что новый режим в Ленинграде будет «мягче»? И вот, если питерские партийцы после происшедшей страшной встряски не почувствуют действительного облегчения партийного режима, то это может вызвать очень тяжёлое состояние в ленинградской партийной организации».
Испытав на себе то, что теперь претерпевал Зиновьев (в мае 1925 года его освободили от должности наркомвоенмора), Троцкий перешёл к критике позиции Сталина, занятой на заседании.
«Я совершенно не могу принять теорию „компрометации вождей", — заметил Троцкий, — которую товарищ Сталин формулирует и сейчас снова поддерживал. При Владимире Ильиче этой теории не было и нужды в ней не было… Компрометации Владимир Ильич всемерно старался избегать. А ведь тогда она была не так опасна, ибо тогда был Ленин. Он мог считать, что если он одного или другого временно от работы отстранит, то большой опасности не будет: такое право ему было дано историей. Я думаю, что ни у кого из нас, оставшихся, такого права теперь нет, и мы так думать о себе не можем. Развитие теории и особенно практики компрометации теперь, без Ленина, прямо-таки гибельно. Ведь тут дело идёт о взаимокомпрометации и самокомпрометации. Кто этого не видит, тот слеп».
«Нельзя, конечно, — поспешно добавил Троцкий, — обойтись без опровержения тех или иных ошибок руководящих товарищей, но недопустимо осложнять вопрос побочными моментами, вовлекать посторонние обстоятельства, личные инсинуации и прочее с целью компрометации. Нельзя нарушать в борьбе пропорции, преследуя задачи компрометации. Это ведёт неизбежно и к принижению, и к сужению идейной верхушки…
Я думаю, что мы из партийных потрясений этих последних лет политики компрометации должны сделать основной вывод и сказать: это неподходящий способ. Мне кажется, что и можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы без вытеснения, без компрометации. Это благотворно скажется на всём режиме партии»[84].
…Обсуждение всего одного вопроса, продолжавшееся более двух часов, так и не изменило изначальных позиций участников заседания.
Против кадровой перестановки в старой столице высказались всего двое, причём один из них являлся лицом заинтересованным. А потому при голосовании предложение секретариата получило одобрение большинства.
«Не возражать, — гласило решение ПБ, — против постановления пленума Ленинградского губкома о замене тов. Зиновьева на посту председателя Ленинградского совета тов. Комаровым»[85].
Сталин не без веских оснований взывал к единоцентрию. Ведь в те самые дни девять членов ПБ уже распались на четыре хотя и не официальные фракции. Две левые — отдельно Троцкий, отдельно Зиновьев; правые — Бухарин, Рыков (усиливший своё положение 25 марта после утверждения главой Комиссии обороны ЦК[86], Томский; центристов — Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин. Было понятно, что если такое положение сохранится и дальше, то избежать раскола сначала ЦК, а затем и всей партии вряд ли удастся. А этого-то генсек и стремился не допустить любой ценой. Даже компромиссом. И предпринял единственно возможное.
Сталин, до сих пор твёрдый сторонник форсированной индустриализации, заключил противоестественный союз с противниками максимально возможного финансирования промышленности — Бухариным и Рыковым. Поступил так лишь потому, что те составляли наиболее значимую группу в ПБ. Однако оказалось, что и этого недостаточно. Требовалось решить, с кем ещё создать блок, — с Троцким или Зиновьевым.
Проще казалось восстановить прежние отношения с Зиновьевым и Каменевым, пусть и далеко не идеальные, ибо в их основе лежало совместное противостояние Троцкому. Но за ними почти никого из видных большевиков не осталось, кроме заместителя председателя РВС СССР М.М.Лашевича, заместителей председателя Госплана СССР И.Т.Смилги и Г.Я. Сокольникова, члена коллегии Наркомпроса Н.К.Крупской да секретаря ЦК ВКП Г.Е.Евдокимова, настойчиво требовавшего освободить его от занимаемого поста (его просьбу удовлетворили очень скоро — 9 апреля).
А вот Троцкий благодаря многочисленным сторонникам представлял несомненную силу. За ним стояли Г.Л. Пятаков — заместитель председателя ВСНХ СССР и председатель Главконцесскома, Е.А.Преображенский — заместитель председателя Главконцесском, К.Б.Радек — ректор университета имени Сунь Ятсена, Х.Г.Раковский — полпред в Великобритании, В.А.Антонов-Овсеенко — полпред в Чехословакии, Н.Н.Крестинский — полпред в Германии, А.П.Смирнов — нарком земледелия РСФСР. Люди, обладавшие значительным политическим весом и помимо занимаемых постов.
Да и сам Троцкий, судя по его выступлению 18 марта, был готов к сближению. Иначе как было расценить его многозначительную фразу: «И можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы». Вполне возможно, эти слова служили знаком готовности к примирению.
Скорее всего, Сталин рассуждал примерно так. Во всяком случае, он поспешил переговорить именно с Троцким. К тому же от имени не только своей центристской группы, но и правых, которых на встрече представлял Бухарин. Как можно понять по одному из писем Льва Давыдовича, во время встречи речь шла об «устранении и инсинуаций насчёт „камня за пазухой", и создании условий более дружной работы, разумеется, на основе решений XIV съезда»[87].
Вслед за тем генсек почему-то попросил о посредничестве Л.П. Серебрякова — заместителя председателя правления КВЖД, находившегося временно в Москве. Ему следовало встретиться с Пятаковым, Радеком и Троцким. Выполнив просьбу (до 27 марта), Серебряков уведомил Сталина о результатах переговоров. Объяснил, что главным препятствием на пути к сближению служит непримиримая позиция секретаря Московского комитета (МК) Угланова и, следовательно, стоящего за ним Бухарина.
«Если ЦК, — отметил Серебряков, — хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции 23 года, то чем объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против всей бывшей оппозиции 23 года, особенно в московской организации, причём все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведётся сверху, из МК, и никто не может не верить, что это делается без ведома и Секретариата ЦК»[88].