Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 79)
Потом мы просим директора хотя бы коротко рассказать о себе. И тут оказывается, что этот тихий, скромный, неразговорчивый человек — из тех, кому при жизни следовало бы ставить памятники. Он — один из самых первых коммунистов Вьетнама. Нго Май вступил в Коммунистическую партию Индокитая еще в 1930 году — тогда он был молодым крестьянином одной из здешних деревень.
А уже через год Нго Май был схвачен полицией и брошен за решетку. Его приговорили «за подрывные действия» к двенадцати годам заключения в одной из самых мрачных тюрем Индокитая, Бан Ме Тхуат, и там судьба свела его с интересными людьми, многие из которых занимают теперь весьма ответственные посты в республике.
— Было тяжеловато, — отрывисто говорит директор. — На работу нас водили в кандалах, на ночь надевали, словно на собак, стальные ошейники и приковывали их к ногам, чтобы мы не могли разогнуться. Но партийная работа продолжалась и в тюрьме, Я, например, там, в сороковых годах, изучал программу Вьетмина, тайно переданную нам с воли. Мы боролись с тюремщиками. Правда, они увеличили мне за строптивость срок заключения еще на десять лет. Но колонизаторы уже не были всесильны: в 1944 году подъем народной борьбы во Вьетнаме и там, во Франции, вынудил их освободить нас досрочно...
Как же дальше сложилась судьба этого интереснейшего человека? Выйдя за ворота тюрьмы, он сразу смешался с толпой, и полиция потеряла его след. Назавтра Май уже работал в подпольном комитете Вьетмина. Шла вовсю подготовка к революции. Затем после августовской победы 1945 года — уже легальная руководящая работа. В годы освободительной борьбы партия поручила Нго Маю производство оружия. Кончилась война — он вместе со всеми занялся мирным строительством. Вот построил этот завод и стал его директором.
Май рассказывает обо всем этом, как о самых будничных делах: что тут особенного? И только мимоходом удается узнать, например, как упорно и скрупулезно следит он за тем, чтобы ни в коем случае, ни чем и ни в чем не выделяться из общей массы, хотя его заслуги и возраст, казалось бы, дают ему право на некоторые преимущества.
Мы узнали, например, что его сорокачетырехлетняя жена трудится тут же на заводе рядовой работницей. Что четверо их детей находятся в эвакуации, и что он не имел возможности даже навестить их. Эта скромность, присущая настоящим революционерам, свойственна многим деятелям, с которыми мы познакомились в городе Винь. И вот, думается, что это коммунистическое умение слиться с массами, жить их жизнью, тревожиться их тревогами, радоваться их радостями, и обеспечивает успех того большого и важного дела, которое уже обеспечил город-солдат по имени Винь: он доказал, что можно успешно работать в любых условиях, даже в пороховом дыму непрерывных бомбардировок...
На рисоочистительном заводе, которым руководит директор Фам Ты, нас тоже застала тревога. С территории завода, засаженной кокосовыми пальмами, апельсиновыми и лимонными деревьями, магнолиями и мимозами, мы вышли по ходу сообщения в укрытие. Этот ход сообщения был упрятан от чужого глаза под роскошной зеленой ботвой удивительных вьетнамских овощей, похожих на гигантские огурцы, — они достигают метра длины и двадцати сантиметров толщины.
В небе гудели самолеты, рвались зенитные снаряды. За этим поединком наблюдали с земли бойцы заводского отряда самообороны, которые, как и на маслодельном заводе, быстро заняли свои позиции. Их гордостью были две зенитных пушечки 20-миллиметрового калибра. На своих постах стояли командиры расчетов Нгуен Тхе Кы и Нгуен Тхань Бинь, получившие специальную боевую подготовку на трехмесячных курсах. Им очень хотелось показать нам свое военное искусство, но и на этот раз самолеты прошли в стороне, за пределами зоны действительного огня, и команды «Огонь!» бойцы самообороны так и не получили. Но их товарищи, стоявшие с зенитным пулеметом в другом месте, ближе к пролетавшим самолетам, выпустили по ним несколько очередей.
А завод работал и сегодня, как работал вчера и как будет работать завтра. Когда тревога кончилась, директор Фам Ты пригласил нас к себе и угостил прохладным соком из кокосовых орехов, выращенных тут же, на территории завода. Он рассказал нам, что план первого квартала был выполнен на 105,8 процента и даже план апреля, когда налеты были особенно часты, — на 103 процента. Недаром коллектив завода еще в 1961 году был награжден орденом Труда.
А виньская автобаза? Вот уж действительно предприятие героев! Только тот, кому довелось в трудные военные годы поколесить по фронтовым дорогам, может в полной мере оценить то, что делают сейчас шоферы Виня.
— Кровеносные артерии Вьетнама работают нормально, значит, мы делаем свое дело так, как надо, — сказал нам худенький, ловкий водитель грузовика Ле Тхе Нго, ухитряющийся перевозить по узким, извилистым дорогам без света на своем грузовике с двумя прицепами по 11 тонн груза за один рейс.
У Нго есть своя тактика. Зажег янки над дорогой осветительную ракету — ни в коем случае не останавливайся: обязательно разобьет. Мчись во весь опор дальше, пока не спрячешь машину под каким-нибудь деревом у обочины дороги! И враг его ни разу не настиг...
Так выглядит сегодня фронтовая жизнь в городе Винь. Вот уж поистине звонкое название, звучащее словно выстрел из винчестера, словно полет пули, рассекающей воздух.
И можно было по-человечески понять нашего друга капитана Банга, когда он вдруг вошел в нашу комнату, встал у порога и, тщетно пытаясь сохранить спокойствие, сказал побелевшими от злости губами:
— Слыхали? Западное радио передало, будто из-за этих подлых налетов Винь стал мертвым городом. Будто это не город уже, а всего лишь пустыня. Как вам это нравится?
Нам это, конечно, решительно не понравилось, и мы обещали рассказать советским читателям, как в действительности живет Винь.
Апрель 1966 года
НА КРАЮ СВЕТА
Полвитка вокруг планеты в один конец, полвитка — в обратную сторону, — до Австралии и далеко, и близко. Ревут ненасытные турбореакторы могучего самолета, вспыхивают и гаснут малиновые зори в фиолетовом небе, — двое суток полета, и ты уже там. Дорожных впечатлений, в сущности, никаких: едва-едва успеваешь перелистывать газеты, которые в каждом аэропорту меняют заботливые стюардессы, — английские, швейцарские, итальянские, пакистанские, индийские, сингапурские. Да и газеты эти, в сущности, немногим отличаются одна от другой: те же новости, те же заботы, те же тревоги. И главная из них — Вьетнам, Вьетнам, Вьетнам...
Вот и здесь, на самом краю света, только и разговоров, что о Вьетнаме, хотя страна эта лежит далеко отсюда — по ту сторону экватора, и звезды тут светят другие, и люди живут совсем иные, и в то время, как здесь наступила уже золотая осень, на Индокитайском полуострове лишь началось тропическое лето. Но вот, пока мы ожидаем проверки паспортов в аэропорту Дарвин, я разворачиваю очередную, — уже австралийскую! — газету и читаю на первой странице скорбную заметку: «Жертва № 206. Число австралийских жертв во Вьетнаме вчера возросло до 206: убито 35, ранено 171. Двести шестая жертва — солдат Ричард Лав, 19 лет из Маунт Хауфорн, Западная Австралия».
Я никогда не был на этом континенте, но с австралийцами знаком еще с достопамятного 1921 года, — довелось тогда ехать с Дальнего Востока через Сибирь в одной теплушке с рослыми, веселыми парнями в ладных куртках из чертовой кожи и крепких крестьянских башмаках; группа фермеров прибыла из Австралии, чтобы помочь сибирским крестьянам создать первые сельскохозяйственные коммуны. То были воспитанники русского большевика Артема, издававшего в Брисбэне свою газету, — его знали в Австралии под партийной кличкой «Том». С той поры у меня сохранилось на всю жизнь представление об австралийцах как о трудолюбивых, жизнерадостных, очень простых в обращении, радушных и отнюдь не воинственных людях.
Теперь, сорок пять лет спустя, я увидел своими глазами огромную и весьма своеобразную страну, о которой мне когда-то с таким энтузиазмом рассказывали на ломаном русском языке те веселые парни. Представьте себе гигантский континент размером с Соединенные Штаты, большую часть которого занимают раскаленные пустыни, и на нем — немногим больше одиннадцати миллионов человек, — это потомки ссыльных, вывезенных сюда английскими властителями с тех пор, как капитан Кук поднял здесь в апреле 1770 года британский флаг, и эмигранты из многих европейских стран. И подумайте о том, каких нечеловеческих усилий стоило им сделать этот негостеприимный, сухой, каменистый и пыльный континент процветающей страной.
Одних лишь овец австралийцы развели свыше ста семидесяти миллионов — нынче они производят примерно третью часть всей шерсти мира, и девять десятых ее идет на экспорт. Я помню необычайно веселый, праздничный вечер, устроенный в австралийской столице Канберре в честь участников сессии Совета Межпарламентского союза, — мы приехали туда ради этой сессии. В холле великолепного современного отеля в деревянной загородке на соломе стояли, глядя своими кроткими глазами на гостей, два очаровательных снежно-белых барашка — это были потомки ввезенного сюда в 1797 году первого испанского мериноса. Нам рассказали на вечере, что только за последние двадцать лет производство шерсти в Австралии выросло на восемьдесят процентов, — овцы дают пять миллионов кип тончайшего руна в год, и один лишь экспорт шерсти приносит Австралии восемьсот миллионов долларов в год.