Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 57)
Вдоль берега двигались десятки лодок. На каменных лестницах были укреплены многие сотни высоких бамбуковых шестов с разноцветными флагами. Это священнослужители, свершавшие свои обряды над водой, давали знак верующим о себе. Они сидели или стояли под огромными цветными зонтами. Толпа медленно, с паузами, двигалась к воде непрерывным потоком, люди были прижаты друг к другу так, что им, видимо, трудно было дышать, и все были вместе — старые и молодые, больные, здоровые и умирающие, старики и дети. Когда толпа выносила их к самому краю воды, они, одетые, входили в реку и начинали сосредоточенно свершать обряд омовения. Меня почему-то поразила удивительная деловитость многих из этих пилигримов — они доставали мыло и мылись по-настоящему, со вкусом, как в бане. Потом, умиротворенные, аккуратно расчесывали волосы, выжимали облипавшую тело одежду, и толпа продолжала свой круговорот, повернув кверху, туда, где звенела и гремела священная музыка храмов. Не знаю, было ли это случайным совпадением, но на древней стене над Гангом я увидел начертанную огромными буквами рекламу мыла «502», изготовляемого концерном Тата.
В двух местах у самой воды дымились костры, на которых жгли тех, кто уже сподобился помереть на святой земле. Меня вежливо предупредили, что это зрелище фотографировать не следует, но если бы сие и было дозволено — рука не поднялась бы... Дюжие хмурые служители из секты неприкасаемых, работаюшие кочегарами у этих костров, действовали деловито и организованно. Сначала они вымачивали туго спеленатый тканями труп в воде Ганга, потом водружали его на костер из сухих чурок, обкладывали поленьями, зажигали соломку под костром, и к небу вздымался дымок. Звучала музыка, слышались заунывные песнопения, рыдания, если было кому оплакивать ушедшего в лучший мир. Потом костер угасал, и пепел высыпали все в те же священные воды Ганга, в которых совершали свои омовения единоверцы усопшего.
Так было здесь и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад. На нас глядела с древних каменных куполов, изъеденных дождями и ветром, старая темная и безысходная Индия, доведенная до отчаянного состояния двухсотлетним колониальным господством англичан. Было отчего загрустить, и Бенарес навсегда остался бы в моей памяти вот таким, как я его сейчас описал, если бы мои догадливые индийские спутники не отвезли меня, оглушенного, ослепленного и задушенного дымом костров, сразу же с берегов Ганга в зеленые сады Бенаресского университета. Да, университета! Здесь, в этом древнейшем городе, средоточии всего старого и отсталого, на огромной территории уже были возведены окруженные садами и парками современнейшие здания высшей школы, куда съезжается молодежь со всей Индии и даже из-за границы, чтобы приобщиться к науке.
Здесь жизнь шла своим чередом, жизнь второй половины XX века, — люди учились, работали в лабораториях, обдумывали современные проблемы мироздания, и никого тут не волновало зловредное влияние какого-то сочетания восьми небесных тел. Тысячи индийских юношей и девушек, заканчивая свой рабочий день, любовались темнеющим небосводом, на котором сверкали мириады звезд, и мечтали о тех временах, когда туда, в безбрежную даль, поднимутся, наконец, и их соотечественники в фантастических доспехах космонавтов.
Новую Индию можно было видеть не только в университетских корпусах Бенареса, но и повсюду — и на стройках крупных государственных заводов, и в научных лабораториях, и у атомных реакторов, и на образцовых государственных сельскохозяйственных фермах.
За какие-нибудь десять лет правительство Неру, несмотря на саботаж крайне правых элементов, провело ряд крупных мероприятий по ликвидации феодальной отсталости страны. В результате осуществления двух пятилетних планов в Индии уже были построены три крупных металлургических завода, в том числе Бхилайский металлургический комбинат, сооруженный с помощью Советского Союза; крупный локомотивностроительный завод в Читтараджане, станкостроительный и авиационный заводы в Бангалоре, химический комбинат в Синдрии и три комплексных гидроузла — Бхакра-Нангальский, Хиракутский и Дамадарский; с помощью Советского Союза в Индии строились завод тяжелого машиностроения в Ранчи, крупная электростанция в Нивели.
Во время трех поездок в Индию мне довелось побывать на большинстве из этих новостроек, и я должен сказать, что они действительно были хорошим фундаментом строительства новой Индии.
...Вот так и закончилась история о несостоявшемся светопреставлении. Закончилась большим позором для ее организаторов. А эпилог ее я прочел уже в Москве: телеграфные агентства сообщили, что вопреки всем ухищрениям тех, кто пытался запугать и сбить с толку избирателей, выборы прошли успешно для прогрессивных сил Индии. Партии реакции потерпели оглушительный разгром, и сам основатель крайне правой партии «Сватантра» Раджагопалагария был вынужден печально заявить:
— Я признаю — это полное поражение...
Вот так-то складываются дела в сегодняшней Индии!
Апрель 1962 года
НА САМОМ ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ
Я не раз бывал в Японии. Хорошо знаком с Токио и Хиросимой, бывал в Фукуоке, в Нагасаки, в Киото, Наре, Кагосиме и других городах. Знаком со многими японскими деятелями, принадлежащими к самым различным политическим направлениям. Участвовал в японских конгрессах. И все же я бы не взял на себя смелость вынести твердое и безоговорочное суждение об этой стране — уж слишком сложны и противоречивы ее политика, ее экономика, ее быт и нравы.
Вот почему я предпочитаю отдать на суд читателей лишь свои заметки о трех встречах на Японских островах, происшедших в апреле одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — это были встречи с очень интересными — но сколь разными! — людьми. Послушайте, что говорят сами японцы, какими думами делятся они с гостем, приехавшим из Советского Союза, что желают по своей охоте ему сообщить...
В Токио мне довелось познакомиться с почтенным деятелем, который много лет считал, что он прекрасно разбирается в опасных мыслях и отлично понимает, что такое хорошо и что такое плохо: еще в двадцатых годах японская тайная полиция доверила ему ответственный пост начальника специальной службы контроля над предосудительными мыслями. Был он уже тогда человеком в летах, и худо приходилось тому, чьи идеи шли вразрез с его убеждениями. Но вот прошло сорок с лишним лет, и некоторые бывшие коллеги этого деятеля начали задаваться тревожным вопросом: уж не заразился ли он сам, упаси бог, опасными мыслями? В своей газете — одной из самых крупнейших в Японии — он публикует полностью некоторые советские внешнеполитические документы. Оказал прямое содействие гастролям в Японии балета Большого театра, ансамбля народного танца СССР, концертам Ойстраха, Оборина. Охотно и любезно принимает гостей из Советского Союза...
Как все это понимать? Нет ли тут противоречия с прежней деятельностью контролера над опасными мыслями? Признаться, эти вопросы возникли и у меня, когда я получил любезное приглашение пожаловать на завтрак к владельцу газетного концерна «Иомиури» и телевизионной корпорации «Нихон тереби».
Поднявшись на восьмой этаж новехонького здания, мы прошли в просторный кабинет, отделанный редчайшими сортами дерева и мрамора, с шелковым потолком, артистически вышитым лучшими мастерицами древней японской столицы Киото. У подножия занимавшей всю стену акварели с изображением Фудзиямы стоял в группе людей бодрый и крепкий бритоголовый человек в роговых очках, в сером европейском костюме.
— Сёрики, — представился он. — Мацутаро Сёрики. А это мои друзья — Юсаи Такахаси, мой вице-президент, — нам молча поклонился невысокий сухонький старичок, — Фумио Кодзима, мой главный редактор, — так же молча поклонился плотный мужчина с черными усиками на неподвижном лице, — и Тору Хаякава, мой бывший корреспондент в Москве, — худощавый человек с блокнотом столь же молчаливо склонил голову. И сразу же наш хозяин заговорил о своем кабинете, где каждой вещи, как и каждому человеку, было отведено точно определенное место и назначение. Его сотрудники не раскрывали рта, — он сам говорил все, что надлежало сказать.
Мацутаро Сёрики объяснил нам, что акварель с изображением Фудзиямы является уникальной — в Японии было изготовлено всего два уникальных листа бумаги таких огромных размеров, и вот на одном из них художник Йокояма написал эту картину. Ослепительно белая краска, которой написана снежная вершина священной горы, была привезена из Китая. Вот эти роскошные доспехи самурая, выставленные в центре кабинета, — его одежда, шлем, меч и сапоги — принадлежали знаменитому Гоэмону Исикава, который бросил вызов самому Хидэйоси, — «он был вроде вашего Стеньки Разина». А эта старинная ширма во всю стену с такими прекрасными иероглифами — о, это же исключительно драгоценная вещь: здесь рукой самого Фу Шаня, прославленного китайского каллиграфа, написаны изречения философа двенадцатого века Чжу Си, утверждавшего, что вещи имеют свои законы и что разум человека способен понять эти законы. Но самое интересное даже не в этом. Интересно другое: эта ширма имеет непосредственное отношение к установлению японо-советских дипломатических отношений...