Юрий Воробьевский – Укриана. Фантом на русском поле (страница 55)

Бывает, через церковно-славянский язык Господь уже совершенно очевидно помогает. Когда мой сын поступал в престижный гуманитарный вуз, на собеседовании перед ним поставили икону и спросили: кто изображён на ней?. Предполагалось, что молодой человек, конечно же, не может этого знать; требовалось проявление находчивости. Велико же было изумление комиссии, когда юноша ответил: «— Параскева Пятница». Недоуменно поднятые брови:«— Как ты догадался?».«— На ней же написано»…«- Ты знаешь церковно-славянский?!» (Это прозвучало примерно как: ты знаешь санскрит!). Очередной ответ удивил преподавателей ещё больше: «— Когда по утрам и вечерам читаешь молитвы, поневоле начинаешь понимать»…

Впрочем, мы можем сколько угодно рассуждать о пользе церковно-славянского, но лучше посмотрите на такую картину. Вот комната, где постоянно звучит Псалтирь, а вот ветка от соседнего дерева. Она столь явно тянется в это окно, что не понять невозможно: сама жизнь проистекает из этого намоленного пространства. Когда-нибудь, Бог даст, такой станет вся Россия.

Диагноз русскому языку поставлен. Он нуждается в «отчитке» церковно-славянским.

Счастье — русское и нерусское

«Не только мысль каждого народа направляется словом его родного языка, но и образ жизни народа, его видение этого мира и своей роли в нём зависят от слова. Но и, что очень опасно, ослабление народов также возможно через язык, когда человеку навязываются представления и обычаи, образ мысли и видение мира, отличающиеся от тех, что заданы его родным языком…

Психологи говорят, что архетипы мышления — это пра-мысли, пра-образы мыслей. А мысль невозможна без слова, она неразрывна со словом, она облечена в слово. Значит, без языка действие архетипов мышления невозможно. Тогда именно в языке и следует искать формы выражения таких архетипов для защиты от нейролингвистического программирования». [45, с. 9, 11]. Сам язык может и должен спасти от самоубийственных процессов!

Почему число умерших и погибших трудоспособных мужчин, по данным Роскомстата, в четыре раза превышает аналогичный «женский» показатель? Доктор медицинских наук Игорь Гундаров отвечает: «Эпидемия сверхсмертности в России является результатом навязывания исторических и культурно чуждых для нас духовных ценностей. Тип мышления, всячески внедряемый в сознание русского человека, противоречит его нравственно-эмоциональному генотипу, и вымирание нации является специфической реакцией отторжения чужой духовности».[111]

«На Западе «интимизация» культуры, её обращение к индивиду произошло в XVII–XVIII веках. Это отразилось в европейских языках (например, проявилось немыслимое ранее словосочетание «моё тело» — естественная частная собственность индивида). И.С.Кон приводит такие примеры: «Староанглийский язык насчитывал всего тринадцать слов с приставкой self (сам), причем, половина из них обозначала объективные отношения. Количество таких слов (самолюбие, самоуважение, самопознание и т. д.) резко возрастает начиная со второй половины XVI в., после Реформации… В XVIII в. появляется слово «характер», относящееся к человеческой индивидуальности… В том же направлении эволюционизировали и другие языки». [35, с. 330].

Опыт языка гораздо богаче опыта жизни отдельного человека. «Лингвисты, изучающие национальные языковые картины мира, практически всегда сталкиваются с языковой генетической памятью, которая диктует человеку модели поведения, правила отношения к Богу, к жизни, к Родине, к счастью, к богатству. К примеру, счастье осмысливается в исконных значениях языка как своя часть, то есть собственная доля, участь, судьба. И поэтому русское счастье может быть и трудным, и горьким, и со слезами смешанным. А англо-американское счастье — happiness — образовано древним пра-корнем со значением хватать, хапать, хитить. Как видим, у русских и англичан разные представления о счастье в силу разной картины мира, которую диктует язык». [45, с.9].

«В Европе на вопрос как проехать? Вам ответят буквально так: возьмите вон ту дорогу (prenez cette route, take this way) и поезжайте. И этот смысл… торчит там повсюду: вначале нужно схватить и присвоить, а потом уже можно что-то делать». [38-2, с. 52].

Иметь или быть. Отступление.

Западноевропейскую картину мира точно сформулировал Эрих Фромм — в своем труде «Иметь или быть». Да, вопрос стоит именно так: иметь или быть.

«Уже не раз лингвисты обращали внимание на то, что формула владения в русском языке тоже бытийная, и это парадоксальный для других народов, не понятный им наш национальный взгляд на мир. Когда русский человек хочет объяснить чем он владеет, он говорит— «у меня есть», структура языка заставляет его мыслить, что его собственность дана ему свыше, а не завоевана его жадностью и алчностью… Русская грамматическая форма «у меня есть» определяет нашу природную нерасчётливость, наше врождённое воспитание родным языком, нежелание потворствовать даже собственным прихотям». [45, с. 157].

Ключевым для европейских языков является общеиндоевропейский корень, выражающий значение приобретательства — латинское habeo, английское have, немецкое habe, греческое eho. Этот корень организует грамматику прошедшего времени данных языков, он лежит в основе английского слова happiness, он коренится в английском shopping (покупки), составляющем сегодня средоточие жизненных целей человека общества потребления.

В русском языке данный древний индоевропейский корень содержат лишь слова хапать, хавать, хватать, хитить. Он не участвует ни в каких грамматических структурах, он находится на периферии языка, обозначая весьма неприглядные для русского мышления понятия — хитрость, хваткость, хищничество. Все эти слова, синонимичные понятиям стяжательства, рвачества, делячества (в смысле попытки делить и присваивать себе общее), захватничества. Причем habeo, have, habe ни в коем случае не переводятся на русский язык русскими словами с таким же корнем, уж слишком негативны эти речения, они последовательно заменяются у нас глаголом иметь. Хотя глагол этот обладает совершенно иным исконным языковым смыслом — корень им означает «внутренне присущий, свойственный чему-либо», этот корень содержится в слове имя, где обозначает внутренние свойства человека или вещи, этот корень, пусть и не участвует в грамматике русского языка, но образует множество глагольной лексики, которая описывает манипуляции человека с другими людьми и вещами, — принять взять, обнять, перенять, унять, снять, отнять, разнять, разъять. Слова имущество и имение имеют тот же корень. Но, в отличие от хапанья и хватанья, данные слова означают вполне нейтральные с русской точки зрения понятия, не несущие стяжательского, грабительского смысла». [45, с. 35].

«Торговля в русском менталитете, в отличие от западноевропейского, — дело не почетное, хотя и необходимое. Корень этого слова торг — исконно означает «исторгать», «вырывать», «вытягивать», то есть извлечение прибыли при торговле изначально расценивается как вырванное, отторгнутое у кого-то имущество. Расхожая поговорка «Не обманешь — не продашь» высказывает русское отношение к торговле». [45, с. 41].

…Символично, что «мир количества», мир торгашеской цивилизации отторгает само написание русских букв. Говорят, что некоторые буквы кириллицы, такие как Щ или Ю, неприемлемы для дизайнеров. Не встраиваются в стройные ряды текстовой рекламы. Некоторые соотечественники вздыхают: что ж, придётся, видно, отказаться… Вот уж поистине: рекламные щиты заслонили взгляд на мир Божий.

Лингвистическая война

Так кто же виноват в развязывании лингвистической войны? Или мы выдумываем её? Нет, ход мыслей западных умников именно таков. Эта война ведётся уже давно. В рамках секретной эсэсовской организации «Аненэрбе» в 1942 году был создан отдел прикладной лингвистической социологии. Его руководство рассматривало немецкий язык как важнейшее средство укрепления «Новой европейской империи».

Его влияние должно было способствовать подчинению населения захваченных территорий. Предполагалась разработка германизированного шрифта и алфавита, установление специфической языковой морфологии для славянского населения.

Как кастильское наречие создало, в своё время, испанский язык и испанскую империю, так и немецкий должен был связать в сплочённое целое эсэсовских добровольцев из Украины, Латвии и особенно — спаять в единую народную общность жителей «германских» стран — Фландрии, Норвегии, Бельгии, Голландии. Проводником этой деятельности планировалось сделать «тайные политико-лингвистические управления», разрабатывающие тактику «лингвистических боёв».

«Утверждение немецкого языка на просторах Европы было… средством для изменения менталитета, сущности европейских народов. Если выражаться современным языком, то отдел… должен был осуществлять некое подобие политического нейролингвистического программирования (НЛП), обращённого на территорию всей Европы…

Английскому языку, как всемирному политическому фактору, предлагалось объявить форменную войну. Победа в этой лингвистической войне должна способствовать закату и крушению Британской империи». [7, с. 225, 226].

Не вышло. Английский по-прежнему на коне. Его стремительно распухающий лексикон веками словно готовился для чего-то. Может быть, для антихристианского человечества последних времён? Тоф-флер в своем «Футурошоке» пишет о стремительном обновлении английского лексикона. Думаю, не только за счет технических терминов, но и счёт бессмысленных слов-амёб, среди которых человек оказывается, словно в духовном тумане. Считается, кстати, что новое английское слово рождается каждые полтора часа. Характерно, что в английском наибольшее число ассоциативных связей имеют слова, связанные с хватательными рефлексами: me, good, sex, no, money… Для сравнения в русском: человек, дом, нет, хорошо, жизнь… В самих этих ассоциативных рядах заключен выбор, о котором мы уже говорили: иметь или быть?