Юрий Воробьевский – Укриана. Фантом на русском поле (страница 54)
Так же менялся и наш народ. Русский человек называл злодея определенного рода душегубом — преступник ведь сам губит свою душу. Советский человек выражался уже более нейтрально — убил кого-то, значит, — убийца. Россиянина научили слову «киллер». Для русского уха оно звучит, как название респектабельной профессии и ничуть не напоминает ни о смерти, ни о душе. Так же блудница превратилась в (профессиональную) проститутку, а затем — в (романтическую) путану.
После революции 17-го года русских людей буквально атаковал новояз. Словно в булгаковских «Роковых яйцах» жуткими анакондами поползли каббалистические аббревиатуры. Создавался новый народ…
Народ этот, постепенно превращавшийся в криминализованное стадо, «подцепил» немало блатных словечек из идиша. По улицам стали гулять пижоны и фраеры (голуби и женихи), одни из них устраивали шмон (шум), другие стояли на шухере (сигнал)… Потомки русских православных людей превратились в пацанов. Что означает это слово объяснять, извините, не буду.
Чего хотели и чего добиваются рогатые лингвисты? Чтобы язык связывал сознание человека не с Богом, а с адом. Не с истиной, а с ложью. Человек ведь видит мир с помощью слов. Замечательный языковед адмирал А.С.Шишков писал: «Когда мы с богатым языком своим, имея премножество слов, сделаем их от невникания в коренной смысл пустыми, брошенными звуками и станем заимствовать слова из языков чужих… то из каких бы мы ни стали черпать источников, ничего не почерпнем, и все, как решето, прольется прежде чем мы поднесем ко рту».[110] Ох, не любили же Шишкова масонские литераторы! «Арзамасцы», например, на своих театрализованных действах даже «убивали» чучело славного адмирала.
Когда язык превращается в «пустые звуки» — это не пустяк. Действительно, звуки — это только плоть языка, а есть у него и дух, соединенный с языком разум. Когда иссякает дух, тогда человек оглупляется.
Называть вещи своими именами подобно Адаму может только православный человек, ведь Церковь свята, как и Адам до грехопадения. Вот, например, что касается материнства, моды на женское худосочие и связанного с ним патологического развития плода. Длинную тощую женщину с узкими бедрами, которую теперь именуют «фотомоделью», традиционно называли худосочной. Действительно, если такая бедолажка и рожает ребенка, то питает его своими «худыми», болезненными соками.
Слово «тощий» тоже говорит о многом. Оно родственно слову «тщетный» — напрасный, бесполезный. А архетипическое «кощей» и вовсе происходит от славянского «кощный», то есть — адский. Не случайно военные уставы запрещают использование людей с сильно пониженным весом, «кощеев», к управлению сложной техникой. Статистика психических отклонений среди таких людей устрашающа.
Священный греческий язык столь же выразителен. Слово «патология», например, происходит от «патос», что означает «страсти». Больной ребенок — плод родительского греха. Такого понимания и боятся респектабельные кощеи — пропагандисты «гламурной» жизни. Вот вам и «патос»…
Во время воцарения антихриста этимология будет одной из наиболее запрещенных наук. Она вскрывает то, что диавол хотел бы скрыть. Взять то же «очарование». Оно ведь одного корня со словом порча. В свою очередь, понятие порча на греческом языке означает «лишаться ума, страдать последствиями отравы, чародейства, волшебного напитка»…
И вот взгляд в будущее: сотрудники «отдела логофобии», вышедшего на поверхность, рыщут. Уничтожают этимологические словари и соответствующие файлы в компьютерах.
Язык нуждается в отчитке
Может, в своё время одним из главных признаков деградации русского народа явились разговоры большинства архиереев о труд- нопонимаемости церковно-славянского. Как это могло быть, ведь священный язык преподавали в учебных заведениях! Просто наваждение какое-то лежало в основе этого «непонимания»!
Забыты были слова великого Ломоносова о том, что без церковнославянского русский деградирует.
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский писал: «Характерно, что русское образованное общество, учившееся говорить на нескольких языках и учившее многие тысячи ранее непонятных иностранных слов, не могло (не желало) выучить буквально несколько десятков славянских слов, чтобы открыть себе полный доступ к пониманию великой ценности, столь, казалось бы, почитаемого церковного богослужения». [33, с. 293].
Русский язык постоянно упрощался. «Демократизировался». А ведь «языковой код защищается аристократией от тех, кто не имеет культурно-духовных связей с данной нацией, не составляет с ней единое целое. Поэтому, если удаётся внедриться в язык и манипулировать им, то уничтожается аристократический дух языка и подменяется так называемой демократичностью. Эта демократичность влечёт за собой духовную пустоту в языке и изгоняет из языка истину, то есть Бога». [54, с. 58].
Кредо нынешних «демократизаторов» нашего языка таково: «Русский язык становится аморфным. Остаются только корни. Все слова равны. Больше нет окончаний и служебных слов. Но это не означает беспредел. Потому что единственно важным становится порядок слов». То есть образцом для этих господ становятся языки, не имеющие флексии, вроде английского, где порядок слов определят почти всё, где без этого порядка слов языка и быть не может (слова-то практически мёртвые, засохшие, без гибкости)». [54, с. 57].
Да, всё хотят свести к простой сигнальной системе. Человек будущего должен просто понимать команды.
Пора нам возвращаться к истокам. Начинать с самого начала. С азбуки.
«Азбука наша (по другим наречиям, буквица) письменами или буквами своими, по порядку читаемыми, составляет некоторый полный смысл, содержащий в себе наставление тому, кто начинает их произносить, напоминая и твердя юному ученику о важности своей и пользе обучения языку; она говорит: яз, буки веди, глагол, добро, есть, живёте, земля, иже, како, люди, мыслете, наш, он, покой, рцы, слово, твёрдо, то есть: я есмь нечто великое, ведай, глоголание добро есть, живёте на земле и мыслите, это наш покой, рцы слово твёрдо.
Мы ныне вместо того, чтобы при начале обучения юношей толковать и вперять в них сие полезное наставление, приневоливаем их, отводя от начал своего языка, произносить имена букв наших по-иностранному: а, бэ, вэ, гэ, дэ и прочее… После сего остаётся только нам принять латинские письмена, и тогда, выкинув свои ж, ц, ч, ш, щ, ю, я (в их азбуках недостающие), превратим мы древнейший и богатейший язык свой… в новое скудное наречие». [33, с. 142].
Животворящую силу церковнославянского чувствовал Гоголь. Обращаясь к Языкову (поэту, который, как мы помним, и сам по себе дар Божий современному языку), он писал: «В продолжение говения займись чтением церковных книг. Это чтение покажется тебе трудно и утомительно, примись за него, как рыбак, с карандашом в руке, читай скоро и бегло и останавливайся только там, где поразит тебя величавое, нежданное слово или оборот, записывай и отмечай их себе в материал. Клянусь, это будет дверью на ту великую дорогу, на которую ты выдешь! Лира твоя наберется там неслыханных миру звуков и, может быть, тронет те струны, для которых онаданатебе Богом». [58, с. 24].
Слава Богу, молитва на церковно-славянском звучит уже не только в монастырях, но и в столичных квартирах. И она начинает влиять даже на повседневный язык. А значит — на поведение. Когда малышка, выходящая из храма после службы, говорит: «с миром изыдем, но у меня, папа, паки-паки шнурочек развязался», это не только трогательно и забавно, от этого делается — радостно.
Да и взрослый воцерковившийся человек, чьи мысли плавают в евангельских и святоотеческих текстах, начинает менять свой лексикон. Вместо слова «интрижка» он скажет «блуд». Не хихикнет: «прикольно», а строго скажет: кощунственно. Пустое для русского сознания слово «актёр» заменит на выразительное и корневое «лицедей». Такой человек называет вещи своими именами потому, что это церковно-славянский учит его: зри в корень.
А потом, когда корневые слова вновь укоренят его в традиционной христианской нравственности, он и поступит иначе, чем поступил бы прежде. Получая, например, прилог завязать интрижку (слово лёгкое такое, почти шёлковое, какими-то духами пахнет!), он вдруг понимает, чем кончится принятый помысел. Смердящим блудом. Тяжелой тоской и холодной пустотой на сердце.