Юрий Воробьевский – Укриана. Фантом на русском поле (страница 52)

На этот счёт я имею личный семейный опыт. Мы порой подтрунивали над произношением нашего младшего сына Миши (у него действительно лучший из всех нас музыкальный слух). Он говорит не «тортик», а «торетик», не «Мурзик», а «Мурезик». Теперь я пожимаю Мише руку! Его певучая речь как будто вынесена наружу какой-то подземной рекой. Не видимой, но существующей.

Итак, гласные исчезают. Они не убегают в тайгу, как некогда старообрядцы. Их не «ликвидируют» по приговору «тройки», так как очевидно, что звуки эти живы. Их просто запрещают. И даже закон придумали. Есть такой «закон Бодуэна де Куртенэ». О нём пишут: «Этот проницательный ученый установил, что во многих славянских языках, в том числе в русском, действует закон: система гласных упрощается, а согласных увеличивается. (Именно и только в славянских! — Авт.). Почему эти изменения мы должны считать действием внутренних законов развития языка? Они действуют на протяжении сотен лет. За это время сложилось много общественных укладов. А закон продолжает жить…»

Про силовую «отмену» гласных — гробовое молчание. Это и понятно: ведь реформы не ветхое, отжившее из языка убирали, нет, они уничтожали живое. По сути реформами назвали истребительную войну против русского языка. Могли Бодуэн де Куртенэ (1845–1929 гг.) об этом не знать? Он утверждал, что гласные исчезают сами, — по простоте душевной или незнанию? Он, кого словарь Брокгауза и Эфрона в 1891 г. назвал выдающимся современным лингвистом, он знал. Более того, возглавлял это истребление.

Его непринятие русского языка, его ненависть, быть может неосознаваемая, имели глубокий органический характер… Но казалось бы: не любишь, невыносим он тебе — отойди, займись чем-нибудь другим, что по нраву. Нет. Уничтожение духа стало делом его жизни. Уничтожение через язык (выяснилось, что Куртенэ был крупным масоном).» [55, с. 21].

Лингвистическая конспирология. Отступление.

Последнее замечание характерно. В начале прошлого века, ещё до революции, когда готовилась очередная реформа русского языка, [105] архиепископ Никон (Рождественский) писал на сей счёт: «Теперь хлопочут об изгнании из алфавита трёх-четырёх букв как о прогрессе в обучении грамоте, толкуют об этом учительские съезды со всей России, как будто с изгнанием этих букв все дети сразу станут грамотными. О славянских омегах и разных знаках надстрочных уж и не поминай. Не к добру ведёт это «упрощение» грамоты. Как в деле религиозно-нравственного воспитания для практики воли необходим подвиг, самопонуждение, так в деле развития ума и памяти нужно правильное упражнение в мышлении… Надо, чтобы привыкал к работе самый орган мышления — мозг. Вот почему известные «враги рода человеческого» — масоны, чтобы обезличить христиан, заранее заботятся об этой лёгкости обучения».

Те же процессы происходят и в священном греческом языке. Святогорские старцы говорят, что главная цель языковых реформ сугубо духовная. Она состоит в том, чтобы новое поколение не понимало языка Отцов Церкви, не знало Бога. Старец Даниил, смиренный афонский подвижник, называл упрощённый язык орудием диавола: «Только не подумайте, благочестивые читатели, что это нововведение недавнего происхождения. Нет, но — детище английского Библейского общества, которое появилось в 1833 году и предприняло перевод Ветхого и Нового Заветов на простой, якобы греческий язык».

Последнюю реформу, кстати, провели, когда министром образования и религии в Греции был Георгий Раллис, известный масон. Возглавлял же кабинет министров Караманлис. Лаврский монах Евстратий рассказывал мне о его визите на Афон. Старцы спросили прямо: «Ваше превосходительство, ходят упорные слухи, что вы являетесь масоном. Таклиэто?» Гостье улыбкой ответил вопросом на вопрос: «А где вы видели премьер-министра не-масона?»

Вообще интерес масонства к вопросам языка характерен. Являясь авангардом грядущего антихриста, оно заинтересовано в деградации языков христианского мира, стирании языковых преград на пути тайны беззакония и формировании единого языка для нужд Мирового правительства. После того, как провалился проект с эсперанто, ставка делается на английский. Но — английский обновлённый. (Э. Тоффлер писал, что в английском слова сейчас устаревают и видоизменяются втрое быстрее, чем во времена Шекспира). [106] В первую очередь, опять же, изымаются слова, напоминающие о Христе и христианской морали. «В Англии, тиражом в 10 млн. экземпляров издана новая Библия, на «современном» языке. Теологи старого закала назвали её «модерн, но без Благодати» (само понятие «Благодать» из неё изъято и заменено «незаслуженными благами»). Вычищены из Библии понятия «искупление» и «покаяние». И наконец, ключевое для христиан слово «распятие» заменено «прибиванием к кресту». Наполненные глубинным смыслом слова и фразы, отточенные за две тысячи лет христианской мысли, заменены «более понятными». Как сказал архидиакон Йорка, Библия стала похожа на телесериал, но утратила сокровенное содержание». [34, с. 89].

Чего только ни придумывают, чтобы оправдать навязанные процессы! Говорят, например, что речь, состоящая только из открытых слогов, монотонная.

«Неправда, — возражает Светлана Рябцева. — «Гласная» речь как раз и модулируется намного легче и естественнее, чем «согласная», поскольку она ближе к пению. Такая речь убедительна. «Пламенная речь» — говорят о ней. Гласный звук — это протуберанец энергии, мощно воздействующей на слушателя».

…Будущий академик Д.С.Лихачев сделал однажды в узком кругу доклад, который стал одним из поводов для его ареста. Получил пять лет Соловков. А говорил он, среди прочего, вот о чём.

«Русская орфография создавалась в течение десяти веков и странно, если бы в результате она не соответствовала бы духу русского языка, не была бы наиболее простой для их выражения».

«В старину весь целиком уклад русской жизни был проникнут православием, странно, если бы русская графика и орфография — основы этого православного уклада — не соответствовали бы им вполне».

И вывод:

— чем больше в языке графических знаков, тем легче он при чтении, т. к. каждое слово индивидуализируется;

— чем характернее слово, тем легче его схватить взглядом, узнать;

— чтобы схватить и опознать, надо видеть корень; удобна та орфография, которая даёт возможность быстро связать корни и различать слова по префиксам и окончаниям. Это и есть чтение — узнавание.

Таким образом, наиболее удобна морфологическая орфография (историческая). Это старая орфография». [55, с. 26].

Возможно ли возвращение к ней? Уже поздно? Нет, друзья мои, немтыри и заики, давайте учиться петь. Во весь голос. Кстати, вы знаете, что в старину от заикания лечили чтением церковно-славянской Псалтири? Нет? Тогда пойдем дальше.

Бесы-буквоеды

Господь Бог попустил, и одним мановением Ленина бесы в русский язык вошли. Не получилось ли так, что приставка бес, заменившая без, сделала язык, одержимым бесом?!

Закопошились, поползли со страниц в души бес-сердечный, бес-страстный, бес-сильный… Легионы смысловых оборотней! Бесотрансплантация удалась. И на стыке, в месте сращения тёплого корневого слова с ледяным бесом, образовались, пошли гулять по просторам вирусы бес-памятства, бес-порядка, бес-сер-дечия.

Действительно, перед сотнями русских слов «бес» стал как пристав, как надзиратель за тем, чтобы смысл корневого значения был перевернут. В книге «Услышьте славяне все Слово» философ Г.Емельяненко пишет образно и выразительно: «Было в нашем языке одно-единственное слово ругательное — бѣсъ. И стояло оно, как будто на лобном месте, — издалека заметно. И отличалось от всех, и узнавалось легко, как признак врага — духа злобы. Благодаря церковно-славянскому правописанию, бъсъ имел свое первородное имя, паспорт и прописку преисподней. Поэтому народ твердо знал о его существовании, встречался по жизни со следами лукавого, сочинял о нем в ночь перед Рождеством, опасался его козней… Когда вытворялась буквально провальная перестройка великого языка, бесы-буквоеды уничтожили две древние буквы в слове — имени своем. Одну — ять — подменили, другую — ер — стерли. Нутро обновили, а хвост обрезали. Причесали его, очеловечили, гуманизировали, да прямо — из грязи в князи. Так путем неестественного отбора и расплодилось племя бесподобных…

Введя в язык новописанного беса, буквоеды культурно отвели от него древний корешок узнавания его первородного имени и привили к новой приставке бес, которую вместо родной приставки без ввели повсеместно — во всех соответствующих словах языка. Получилось так, что беса запрятали от узнавания его людьми за двойную стену безпамятства…»

Вдумайтесь в эти слова-оборотни. Бес-перспективный, бес-толковый, бес-полезный… Они кажутся отрицательными, однако издевательски скрывают в своем звучании похвалу рогатым…

Язык — поистине генетический материал. И вот после 1917 года, едва ли не в каждую его живую клетку-слово впился вирус-паразит. Чудовищными анакондами поползли каббалистические аббревиатуры, новояз беспощадно наступал.

Сравнение с оруэлловским новоязом уместно вполне. Масштабы изменения самого строя русской речи оказались поистине фантастическими. Сравните. В приложении к «1984» Оруэлл писал о принципах новояза: «В новоязе эвфония перевешивает все соображения смысла. Ей в жертву часто приносятся законы грамматики. В результате слова однотипны. Они состоят и двух-трёх слогов, с равными ударениями на первом и последнем. Это создаёт «тараторящий» стиль речи, одновременно стакаттный и монотонный, что и требуется. Ибо цель — сделать речь, особенно о предметах идеологически окрашенных, по возможности независимой от сознания. Для повседневных нужд, безусловно, надо было придумать прежде, чем сказать, но правильные политические или этические суждения у члена партии должны были вылетать автоматически, как пули из ружья…».