Юрий Винничук – Ключи Марии (страница 56)
Сломанная нога того, кого они тащили под руки, остановила желание Бисмарка восстановить справедливость по принципу «око за око, зуб за зуб». Более того, она сначала вызвала сочувствие, а потом внезапную радость. Радость от того, что он вспомнил, что любой перелом проверяется на рентгене. А рентген – штука универсальная! Рентген – это такая штука, которая может и ногу поломанную просветить, и посылку, которая лежит у него в рюкзаке.
И тогда поспешил он в травмопункт следом за подвыпившей троицей. Даже уселся в комнате ожидания приема врача рядом с ними, но быстро понял, что сидеть в этой «живой» очереди не имеет смысла. И, уточнив у проходившей мимо медсестры, где находится рентген-кабинет, поднялся на второй этаж и оказался возле более конкретной очереди, в которой тоже решил не стоять. Дождавшись возможности переговорить с медсестрой, он условился с ней, что придет к семи, когда рентгенолог уже закончит прием. И тогда она ему просветит то, что нужно.
Он ей не называл предмет для просвечивания, но дал понять, что это не нога и не рука. Она как-то легко кивнула, даже не задавая наводящих вопросов. Словно ей уже приходилось использовать рентгеновский аппарат не по медицинскому назначению.
Время во Владимирском соборе явно шло быстрее, чем снаружи. Оно пролетало незаметно. Да и теплее и суше было внутри, чем за его стенами.
Перед дверью в кабинет никого не было.
– А, это вы! – узнала посетителя женщина в белом халате. – Ну, где ваш котенок или что там у вас?
– Котенок? – Переспросил удивленный Олег.
– А что, хомячок или морская свинка? – спросила она безразлично.
– Нет, у меня посылка.
– О! – Удивилась медсестра. – Такого еще не было! Я думала, собачка или кошечка с травмой! У нас же дешевле, чем у ветеринаров! Ну ладно, давайте, а то минут через десять придут с собачкой!
Бисмарк аккуратно опустил посылку на указанное медсестрой место под широким дулом рентгена.
– Вам центральную часть или всю? – спросила женщина в белом халате.
– Всю.
Она приподняла дуло над посылкой. Попросила посетителя отойти к двери, сама зашла в смежную комнатку с маленьким окошком. Оттуда она включила аппарат и Бисмарку показалось, что вся комната в какой-то момент вздрогнула и наполнилась невидимым электрическим напряжением.
Дверь смежной комнатки приоткрылась.
– Подождите в коридоре! – попросила медсестра.
– Посылку можно забрать?
Она кивнула.
Минут через пять Олег уже крутил в руках рентгеновский снимок посылки.
Его разбирало любопытство. То самое, которое «убило кота» из любимой английской поговорки Рины. Он оглянулся по сторонам в поисках яркого источника света, на фоне которого можно было бы детально рассмотреть снимок. Но лампочки под потолком светили тускло. В коридоре царил полумрак, достаточный, однако, для безопасного передвижения и для чтения табличек на кабинетных дверях.
Первое кафе, в которое заглянул Бисмарк, показалось ему слишком людным и шумным. К тому же света там оказалось еще меньше, чем в коридоре поликлиники.
В следующем кафе света, вроде бы, хватало, но посетителей оказалось еще больше, к тому же ни одного свободного столика!
Олег ощутил раздражение. Неужели единственным местом, где он спокойно сможет рассмотреть рентгеновский снимок, является его собственная квартира? Но ведь там сидит или лежит закрытая им на ключ Рина! А уж кому-кому, а Рине показывать этот снимок он точно не собирался!
Перед тем, как повернуть на свою улицу, он так и не нашел удобного ярко-освещенного места. А ноги сами его вели домой. Но вели медленно, давая ему возможность оглядываться по сторонам.
И тут на углу с Липинского он вспомнил о странном подвальном благотворительном магазинчике, в котором иногда можно было выпить и кофе. Магазинчик не отличался популярностью, и всякий раз, когда Олег от нечего делать заходил внутрь, он оказывался единственным посетителем.
Вот и в этот раз, спустившись по ступенькам, он услышал тишину. А свет горел яркий во всех двух помещениях. И за прилавком с кофеваркой сидела и читала книжку девушка со стрижкой под мальчика.
Бисмарк попросил кофе и, пока она неспешно переключалась с книжки на кофеварку, прошел во второй зал, где продавалась разнобойная бэушная одежда.
Тут, остановившись под яркой лампой, свисавшей с потолка, он достал рентгеновский снимок.
– Ну да! – вырвалось у него, когда глаза сразу сфокусировались на единственном прочитываемом на снимке темном предмете – большом и очевидно старинном дверном ключе.
Возбуждение, с которым он ожидал этого момента, исчезло. Вместо него возникло нечто, похожее на разочарование. Почему-то в душе он надеялся увидеть очертания археологических драгоценностей, перстни, золотые фляжечки для эликсира, что-нибудь совсем не обычное!
Уже более спокойным взглядом он еще раз внимательно изучил снимок, пытаясь разглядеть на нем намеки на что-то другое, тоже важное или даже более важное. Но все остальные линии и пятна отличались от ключа полным отсутствием конкретики, позволявшей угадать предмет. Всё остальное было беспредметным.
– Там могут быть бумаги! – попробовал себя успокоить Олег. – Рентген ведь замечает только плотное и твердое! Как железо или камень…
– Кофе готов! – Долетел до ушей Бисмарка голос девушки.
Олег поспешно спрятал снимок обратно в гибкий картонный конверт.
Глава 56
Когда Олесь завершил свой рассказ, Арета попросила еще раз и подробнее описать радиомаяк, расспрашивала, как он работает и с какого расстояния ловит сигналы. Потом уточнила, действительно ли он его не включал, и, удовлетворенная ответом, кивнула. Олесь удивился ее интересу, хотел было продолжить беседу, однако она замолчала, замерла с улыбкой на лице.
Поезд из Перемышля в Сянок ехал наполовину пустым, в отличие от поездов, следовавших из Сянока. Кроме их двоих в купе никого не было. Арета дремала, время от времени встревожено открывая глаза, словно хотела убедиться, что ее спутник не убежал, а он смотрел в окно на пролетавшие мимо деревья бесконечного леса, и думал о том, что же их ждет во Львове.
– Через полчаса выходим, – предупредила она, протирая глаза. – Посмотрите – какая красота!
За окном проплывали зеленые горы, над которыми клубились густые седые туманы. А девушка казалась чужой и неприступной, Олесь это чувствовал на расстоянии, хоть и не пытался подсесть к ней, обнять, сблизиться. Она умело держала дистанцию. Она знала то, чего не знал он, но не спешила открыться ему до конца. Его до сих пор мучили ее слова об отце, они не уходили из памяти, продолжали пугать. Когда поезд сбавил скорость, приближаясь к станции назначения, он не выдержал.
– Мне трудно поверить, что вы способны были бы убить моего отца, – прошептал он. – Но вы это сказали.
– Мне не стоило этого говорить, – ответила она с грустью, не отвлекаясь от окна.
– Да… не стоило, – согласился он. – Но вы бы это сделали?
Она обернулась, посмотрела на него, минутку помолчала и вздохнула:
– Иногда мне кажется, что я знаю то, чего не знает никто. Не уверена, откуда берется это ощущение. Иногда я могу предсказать то, что вот-вот произойдет, а иногда все вокруг меня покрывается густой мглой. И лишь отдельные слова или звуки пробиваются ко мне снаружи, из этой мглы. Вы спрашивали меня: кто я? Если скажу: что не знаю – это не будет правдой, но и не будет ложью. Я же действительно не знаю, кто я, но в голове порою мелькают кадры из фильма, в котором я сыграла главную роль. Кадры из несуществующего фильма. Иногда это черно-белый фильм, иногда цветной… Я пытаюсь остановить или замедлить тот или иной кадр, чтобы присмотреться к нему получше, но мне это не удается. Все исчезает, словно сносится ветром. А я остаюсь ошеломленной и в отчаянии. Я знаю, что меня подстерегает опасность, и исходит она от вашего отца, от его исследований. Мария… кажется, что это была я… та, которая вызывала ангелов.
– Мария? – удивился он. – Вызывала ангелов? Когда это было?
Она напряглась, наморщила лоб, что-то болезненно обдумывая, и была в этот момент такая прекрасная и такая беспомощная, что Олесю снова захотелось ее обнять, прижать к себе, но он не решился. Только положил руку на ее ладонь и легонько сжал. Она не забрала руки. А в ее глазах блеснули слезы. Она их быстро смахнула и снова обернулась к окну.
– Потом… – сказала тихо. – потом расскажу…
Они проезжали деревню, вдоль дороги медленно плелась похоронная процессия с хоругвями и со священником во главе.
– Он упал на косу, – вдруг сказала Арета.
– Кто? – удивился Олесь.
– Покойник, – ответила она равнодушным тоном.
Откуда она могла знать? Однако он не переспросил. Он провел глазами процессию и задумался над ее словами, сказанными ранее. Что они могли означать?
– С самого детства я была не похожа на других, – продолжила она. – Мое детство покрыто мглой. И это меня мучает. Я вижу только, как прячусь от кого-то… Бегу… Эти сны меня преследуют, повторяются и доводят до бессилия. Помню себя ребенком в лесу… ночь… я замерзла, но нечем разжечь огонь. Я тру две сухие ветки, как делали первобытные люди… но у меня ничего не получается. Я смотрю с грустью на кучу хвороста и плачу. Рука моя касается хвороста, и он вдруг вспыхивает. Я удивленно вскрикиваю и отпрыгиваю в сторону. Хотя мне уже становится тепло, но одновременно меня охватывает страх. Меня пугает огонь. Я не могу на него смотреть. Больше никогда от моего прикосновения костер не загорался. Возможно, я своим испуганным криком оскорбила огонь… Бывало, невольно посмотрю на человека и вижу, когда и от чего он умрет. И предупреждать об этом кого-то бесполезно, никто не воспринимает такие предупреждения всерьез. Более того – они могут подумать, что я – сумасшедшая. А когда я сама хочу увидеть и узнать, что с каким-то конкретным человеком произойдет, то ничего не получается. Не знаю, от чего это зависит. Я не контролирую себя. Я как будто я, но одновременно я – что-то странное и бесконечное… глубокое, такое глубокое, что даже страшно заглянуть в саму себя. А теперь меня сковывает новый страх… Страх, что вашему отцу удастся сделать то, что от него требуют. И я не понимаю природу этого страха. Я не знаю, почему должна бояться? Что именно мне угрожает? И даже не так мне, как многим другим людям. То есть, я боюсь не за себя. Вот это я вполне четко осознаю. А когда это страх за других, то ничто не сможет остановить меня. Я знаю, что смогу уничтожить источник этого страха. Понимаете? Ничто уже не важно. Важно только одно: любой ценой уничтожить источник страха. И я должна это сделать, чего бы мне это не стоило.