Юрий Винничук – Ключи Марии (страница 58)
Рина тяжело вздохнула. Олег продолжал внимательно смотреть ей в глаза в ожидании ответа. Она бессильно отвернулась.
– Это все из-за моего состояния, – наконец выдавила она из себя.
– Ложное материнство? – несколько саркастически произнес он.
Рина кивнула.
– Мне иногда снилось, что рядом лежит и плачет голодный младенец, мой младенец. И тогда грудь наполняется молоком, становится тяжелой, болит… Я сцеживала и отдавала. А потом младенец перестал сниться. Но я уже привыкла туда ходить… Меня туда словно сами ноги приводят… Там очень красивая палата, всё в белом. Меня переодевают в халат, я ложусь на красивую широкую кровать. Она очень широкая, эта кровать. Совсем не такая, как в обычных больницах. Они обкладывают меня голодными младенцами. Младенцы очень голодные. Они всегда голодные. Они начинают плакать и что-то внутри меня вздрагивает, я ощущаю, как сердце становится горячее и как грудь наполняется молоком. Это как во сне или на самом деле во сне. Но когда я просыпаюсь, молока в груди уже нет. И ощущения тяжести тоже. Только усталость и легкость… Раньше дядя Игорь оставлял меня до обеда поспать, отдохнуть… А потом перестал.
– Дядя Игорь? – Перебил ее Бисмарк. – А фамилия у этого дяди Игоря какая?
Рина пожала плечами.
– Я не запоминаю фамилии. Я его очень давно знаю. Он был другом моих родителей…
Он мне раньше про них рассказывал. Однажды показал фотографию, на которой мне пять лет и я стою, одетая Снегурочкой, под новогодней елкой.
– Как интересно! – Прошептал Олег. – И давно ты к нему ходишь?
Рина задумалась.
– Наверное, лет пять.
– А до этого где ты с ним встречалась? Дома, когда он приходил в гости к родителям?
Она отрицательно мотнула головой.
– Нет, когда-то он меня окликнул на улице… По имени. Так, как я сама себя называю. Сказал, что я сильно изменилась, но он меня все равно узнал… И позвал на кофе…
– А потом позвал домой?
– Нет, туда меня привезли, когда мне стало плохо… Я в детстве много болела. Иногда падала в обморок на улице. Однажды я потеряла сознание на улице и когда падала, меня подхватили и привезли туда, к нему. Его жена врач. Была врачом. Она уже умерла. Теперь он там один с домохозяйкой и медсестрой.
– Хватит! – Остановил ее внезапное откровение Бисмарк. – Сделаем паузу… Мой мозг так много информации не переварит!
Он смотрел ей в глаза и видел в них удивление, искреннее удивление, словно она, рассказывая сокровенную историю своей жизни, приносила ему жертву, а он вдруг начал противиться принять ее.
– Короткую паузу! – Повторил он виновато. – Хочется подумать. Меня что-то беспокоит, но я не пойму – что?
– Меня беспокоит многое, – полушепотом произнесла Рина. – Очень многое… Я устала.
– Ты устала так жить? – осторожно уточнил Олег.
Девушка кивнула.
Глава 58
– Вы пережили стресс… Это может произойти с каждым, – попробовал ее утешить Олесь.
– Нет-нет, не с каждым. Это произошло именно со мной. И это я их убила. Как? Каким образом? Этого я понять не могу. Как не смогла понять и того, что произошло в Кракове, когда на нас напали. Я и тогда была не собой. Я была кем-то, кто приходил мне во снах. Ведь настоящая я – другая… Я могу быть беспомощной и слабой, нерешительной и пугливой… Мне хочется верить, что именно такая я настоящая.
Ее размышления пугали Олеся и одновременно завораживали. Арета в этот момент действительно выглядела беспомощной и, похоже, нуждалась, чтобы кто-то ее прижал к себе, погладил по голове, утешил ласковым словом. Но у Олеся не было ощущения, что таким «кем-то» может стать он. Невидимая стена все еще разделяла их.
Многое из рассказанного Аретой совпадало с его собственными ощущениями, в его голове, бывало, тоже мелькали кадры удивительного фильма, он видел себя в ситуациях, которые на самом деле никогда не переживал. И тоже не мог остановить или замедлить особенно удививший кадр сна, не мог присмотреться к нему повнимательнее. В нем усиливалось убеждение, что их с Аретой судьбы чем-то связаны, их что-то роднит, какие-то тайные нити. Не случайно же они родились в один день.
Арета хотела что-то сказать, но в вагон вошел патруль дорожной полиции – bahnschutz. Их было двое – старший с тоненькими усиками над губой и младший с суетливым, беспокойным взглядом. Они медленно двигались вдоль открытых купе и педантично всматривались в лица пассажиров. Иногда останавливались и проверяли документы. Когда дошли до купейного отсека Олеся и Ареты, в их глазах блеснул энтузиазм. Оба уставились на Арету, попросили предъявить документы.
– Вы путешествуете вместе? – старший полицейский обернулся к Олесю.
– Да, – ответил тот.
– Откуда?
– Из Кракова.
– Что за имя – Арета? – вмешался младший. – Еврейское?
– Нет, греческое, – сказал Олесь.
– Пани гречиха? – засмеялся младший.
Старший похлопал удостоверениями по ладони и сказал:
– Пани действительно похожа на еврейку.
– Это моя жена, – сказал Олесь. – Она украинка. Нечего придумывать глупости!
– Это не глупости. Жиды не имеют права садиться в вагоны с поляками. Вы этого не знали?
Олесь поднялся на ноги.
– Прекратите придираться. Мы работаем в редакции «Кра– ківських вістей» и тесно сотрудничаем с немецкими властями. Вот мое редакционное удостоверение. Арета, покажи им свое!
Арета протянула свою корочку. Полицейские мгновенно сникли, стушевались. Ведь в редакции государственной газеты евреи работать не могли. Они вернули документы и молча вышли.
Во время всей этой сцены, в то время как Олеся едва не трясло от возмущения, Арета вела себя вполне спокойно и иногда даже приветливо улыбалась. Патруль пошел дальше, а пассажиры в вагоне выстроились к выходу. Проводник открыл дверь. Вдоль перрона прохаживались эсэсовцы и внимательно осматривали выходящих из поезда. Вагоны открывали не все сразу, а по очереди, чтобы эсэсовцы могли убедиться, что вышли все, потом проводники запирали каждый вагон за последним пассажиром. За их спинами раздался отчаянный мужской крик, кого-то схватили, через минуту уже закричала женщина.
Людской поток влился в помещение вокзала. Когда набилось довольно много людей, полицейские закрыли входную дверь. Перед выходом из помещения стоял стол, за которым сидели эсэсовцы. Пассажиры должны были показывать документы и раскрывать перед ними свои сумки.
– Надо спрятать фонарики, – шепнул Олесь Арете. – Иначе догадаются, куда мы отправляемся.
Она кивнула, вынула фонарик и отдала ему. Он опустил оба фонарика в карман куртки.
Немцы приказали разделиться на две очереди: мужчины справа, женщины слева.
– Подходите по одному, показываете аусвайсы, билеты и раскрываете багаж для осмотра, – громко пояснил полицейский.
На мгновение притихшая толпа снова зашумела, засуетилась. Полицейские заглядывали в каждую сумку и в каждый чемодан, перебирали руками содержимое, затем кивали на дверь, и человек мог покинуть вокзал. Олесь положил свой полупустой рюкзак на стол. Полицейский, осмотревший уже множество набитых сумок и чемоданов, недоверчиво поднял на него глаза. Потом покрутил в руках нож, вытащенный из рюкзака, бросил его обратно и снова поднял на Олеся вопросительный взгляд. Затем спросил:
– А что в куртке?
Олесь заволновался. Рука потянулась к карману, а он лихорадочно думал, что бы ответить, но в голову ничего подходящего не приходило, а ведь надо хотя бы придумать, как объяснить, зачем ему сразу два фонарика? Полицейский спокойно ждал. Вдруг рядом остановилась Арета, уже прошедшая контроль.
– Там ничего нет. – твердо сказала она.
Полицейский посмотрел на нее с неожиданным уважением, пожал плечами и кивнул Олесю на дверь. Олесь взял рюкзак и вышел, чувствуя, как ноги почти не слушаются его, заплетаются, как у пьяного. На улице он вдохнул полные легкие влажноватого предвечернего воздуха.
– Пойдем, – подтолкнула его Арета. – Нечего ворон ловить.
– Что это было? – ошарашенно спросил Олесь.
– Ничего особенного. У меня такое уже не раз получалось. Но злоупотреблять не стоит, в другой раз может и не сработать.
Город Сянок служил перевалочным пунктом для беженцев с востока. В нескольких лагерях для взрослых и одном для детей, как и во всем городе, кипела бурная жизнь.
– С наступлением сумерек отправимся в горы, – сказала девушка. – А пока можем посидеть в кабачке.
Предложение посидеть в кабачке обрадовало Олеся, после нервного стресса на вокзале он явно нуждался в отдыхе. Заказал себе пиво, Арета попросила кофе. Еды в кабачке не оказалось. Они молча пили каждый свое и смотрели в окно. Монахини вели по улице детей в вышиванках.
– Сиротский дом, – сказала Арета. – Там есть и переодетые еврейские дети.
– У тебя талант ясновидящей! – улыбнулся он.
– Это как вспышка света. На одно мгновение. Потом все гаснет.
– Привет, Олесь! – раздалось над головой, Олесь оглянулся и увидел своего бывшего товарища-соученика. Тот подсел к ним, тоже заказал пиво и рассказал, что прошлой ночью перебрался с советской стороны.