Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 7)

Глава 3. Войны в цеху

После того утра, когда Генеральша прилюдно назвала работу Аллы искусством, в швейном цеху колонии 17 многое изменилось. Не сразу, не вдруг — перемены просачивались постепенно, как вода сквозь трещину в бетоне, и заметить их мог только тот, кто умел читать знаки. Лейла умела. Первым знаком стал следующий заказ. Через три дня после триумфа Дворняжки Миронова принесла в цех новый журнал — на этот раз французский, с фотографией вечернего платья от Живанши: чёрный шёлк, глубокое декольте, спина открыта до поясницы, по подолу — вышивка серебряной нитью, имитирующая звёздное небо. Платье было сложным, капризным, требующим ювелирной работы, и все двадцать одна швея замерли, ожидая, кому Генеральша передаст заказ. Раньше такой автоматически уходил Лейле. Но в этот раз Миронова остановилась у станка Аллы, положила журнал перед ней и сказала коротко: «К субботе. Посмотрим, что ты сделаешь с Живанши». Лейла, сидевшая через два станка, не проронила ни слова. Она продолжала шить — игла мерно входила в ткань, стежки ложились один к одному, безупречные. Но пальцы, державшие материал, чуть побелели. Она чувствовала, как по цеху пронёсся незримый шёпот, как головы других швей повернулись к ней, проверяя реакцию. Она не дала им повода. Только желваки на скулах заиграли, как под кожей пробежала волна. Алла взяла журнал, пролистала, изучая модель. Она уже знала, что будет делать с этим платьем. Звёздная вышивка? Слишком плоско. Она заменит серебро на состаренную бронзу, добавит бисера — не просто по подолу, а по всему полю юбки, так, чтобы при движении платье мерцало, как ночной небосвод. А чёрный шёлк? Пусть останется, но она сделает подкладку из тончайшего шёлка цвета запёкшейся крови — это будет видно только при ходьбе, когда подол взметнётся. Деталь, которую заметят не все, но те, кто заметят, не забудут. Она работала над этим платьем четверо суток. Почти не спала. Ела на ходу, стоя у раскройного стола. И когда в субботу утром Генеральша вошла в цех, она, едва взглянув на готовую работу, остановилась. Молча обошла манекен. Наклонилась, чтобы рассмотреть вышивку. Провела пальцем по краю подкладки. Потом выпрямилась и громко, чтобы слышали все, сказала: «Вот так нужно работать. Остальным учиться у Королёвой». Это был второй знак. Имя «Королёва» прозвучало в этом цеху впервые не как фамилия из личного дела, а как имя мастера. Остальные швеи — кто с завистью, кто с уважением, кто с плохо скрытой злобой — повернулись к Алле. А Лейла, королева этого цеха последние пять лет, почувствовала, как пол под её ногами чуть накренился. Она всё ещё была лучшей в технике — никто не мог сравниться с ней в точности исполнения. Но она делала копии. А Алла делала своё. И Генеральша, эта холодная расчётливая стерва, уже сделала ставку на новую фаворитку. Следующие недели стали для Лейлы чередой унижений — маленьких, почти незаметных постороннему глазу, но для неё, восточной женщины с обострённым чувством иерархии, невыносимых. Заказ на костюм от Шанель — твидовый жакет с шёлковой подкладкой, плиссированная юбка — ушёл к Алле. Заказ на блузу от Диор с ручной вышивкой ришелье — к Алле. Пальто от Макс Мара — к Алле. Лейле же доставались либо то, от чего Алла отказывалась, либо простые заказы, которые раньше отдавали начинающим швеям: офисные юбки, брюки без изысков, классические блейзеры. Это было оскорбительно. Это было невыносимо. И Лейла начала действовать. Она не стала опускаться до открытой ссоры — это было ниже её достоинства. Вместо этого она использовала свой авторитет, который, хоть и пошатнувшийся, всё ещё держал в страхе большую часть цеха. У Лейлы имелись свои приближённые — три женщины, которые годами держались рядом с ней, как рыбы-лоцманы при акуле. Зина-Рыжая, грузная баба с руками-кувалдами, сидевшая за разбой. Светка-Плакса, получившая кличку за привычку рыдать после каждого окрика, но, как ни странно, неплохая швея. И Марина, бывшая закройщица с фабрики, осуждённая за кражу ткани в особо крупных размерах. Эти три женщины составляли свиту Лейлы и выполняли её негласные поручения. Первое, что сделала Лейла, — перекрыла Алле доступ к лучшим материалам. Это было просто: достаточно было подкупить кладовщицу, ведавшую складом тканей. Подкуп в колонии — дело тонкое, не всегда денежное. Лейла расплатилась обещанием: кладовщица давно мечтала попасть в цех, и Лейла пообещала замолвить за неё слово перед Генеральшей. Через день Алла обнаружила, что лучшие отрезы — итальянский атлас, французский шёлк, тонкий кашемир — «закончились». Кладовщица разводила руками: «План, Королёва, ничего не поделаешь. Бери что есть». А то, что было, — это остатки, грубый хлопок и синтетический шифон, из которого приличную вещь не сошьёшь при всём желании. Алла справилась и с этим. Она взяла дешёвый шифон, который другие швеи считали мусором, и сделала из него вечернее платье на чехле из хлопка. Многослойная юбка из шифона, собранная в сотни мелких складок, выглядела воздушной и дорогой. Рукава-фонарики из того же шифона добавили игривости. Генеральша, увидев работу, даже не поняла, из чего она сделана. Пришлось объяснять. Когда Миронова узнала, что платье сшито из остатков, она долго молчала, а потом бросила странную фразу: «Талант не в ткани, а в руках». И снова многозначительный взгляд на Лейлу. Тогда Лейла сменила тактику. Она стала натравливать на Аллу свою свиту. Зина-Рыжая начала с мелочей: то нитки перепутает на станке Аллы, пока той нет, то булавки рассыплет, то ножницы утащит и положит на чужой стол. Светка-Плакса, действуя по наущению Лейлы, распускала слухи: мол, Дворняжка потому и шьёт свои «шедевры», что за неё работает кто-то ещё, может, сама Генеральша помогает. Марина, самая умная из троицы, действовала тоньше: подсовывала Алле бракованные лекала, и Алла, не проверяя, кроила по ним, портя ткань. Дважды Алла теряла часы работы из-за таких «случайных ошибок». Алла терпела. Она не жаловалась Генеральше, не вступала в конфликты, не пыталась выяснять отношения с Лейлой или её шавками. Она просто работала. Её спасением было шитьё — то, ради чего она вставала каждое утро, что давало ей силы не думать о прошлом и не бояться будущего. Когда игла входила в ткань, а из-под лапки машинки выползала ровная строчка, мир сужался до размеров стола, и в этом мире не было ни Лейлы, ни её интриг, ни колючей проволоки за окном. Только ткань, нить, игла и бесконечная, как музыка, мелодия стежков. Она всё чаще вспоминала бабушкину пристройку. Там тоже было тихо, и пахло машинным маслом, и никто не мешал. Там она впервые поняла, что шитьё — это не работа, а способ дышать. И сейчас, в тюремном цеху, окружённая врагами, она снова дышала полной грудью. Заказы Генеральши становились всё сложнее, и каждый новый был вызовом, который Алла принимала с радостью. Она придумывала принты, которых не было ни в одном журнале: геометрические, растительные, анималистические. Она смешивала ткани, которые, казалось, невозможно сочитать: грубый лён с нежным шёлком, шерсть с органзой, кожу с кружевом. Она изобретала новые швы, превращая технические элементы в декор. Её работы становились всё смелее, всё дальше уходили от оригиналов — и Генеральша это приветствовала. Однажды Миронова принесла в цех запись миланского показа. Она включила плазменную панель и собрала всех швей. «Смотрите внимательно, — сказала она. — Через месяц я хочу увидеть вот это». На экране дефилировали модели в нарядах от Дольче и Габбана: сицилийское барокко, золото, кружево, цветочные принты. Заказчица — жена губернатора соседней области — хотела точную копию платья, которое на экране демонстрировала длинноногая блондинка. — Каримова, — обратилась Генеральша к Лейле, и та выпрямилась, готовая принять заказ. — Отдай свой текущий заказ Марине. Ты займёшься платьем от Дольче. Срок — две недели. Лейла склонила голову. Впервые за долгое время Генеральша назвала её фамилию — Каримова, — а не просто кивнула в её сторону. Это было возвращением. Это был шанс доказать, что она всё ещё королева. Она взяла журнал с фотографией платья и пошла к своему станку. Но Генеральша ещё не закончила. — А ты, Королёва, — она повернулась к Алле, — возьмёшь этот же показ и сделаешь свою версию. Не копию. Своё. Как ты умеешь. Цех замер. Впервые Миронова дала два заказа на один и тот же показ: Лейле — точную копию, Алле — свободную интерпретацию. Это было прямое столкновение, дуэль, которой все ждали, но не ожидали так скоро. Лейла подняла глаза и встретилась взглядом с Генеральшей. В её карих миндалевидных глазах читался немой вопрос: «За что?» Но Миронова уже развернулась и пошла к выходу, оставив цех в напряжённой тишине. Лейла сжала журнал в руках. Она знала, что это значит. Генеральша не просто проверяет новенькую. Она сталкивает их лбами, чтобы посмотреть, кто выживет. И Лейла не собиралась проигрывать. Алла же восприняла это иначе. Она не думала о дуэли, не хотела ни с кем соревноваться. Ей просто дали новый заказ, сложный, интересный, и у неё уже зрела идея. Она думала о том, как переосмыслить сицилийское барокко — сделать его не кричащим, а сдержанным, добавить восточных мотивов, смешать золото с чернением, как на старых узбекских украшениях. Она ещё не знала, что Лейла воспримет эту работу как объявление войны. Впрочем, если бы и знала, это ничего бы не изменило. Она не умела по-другому. Вечером того же дня, когда цех опустел и только две лампы горели над пустыми станками, Лейла подошла к столу Аллы. Она оглядела лекала, разложенные в идеальном порядке, эскизы на обрывках бумаги, образцы тканей, баночки с краской. Пальцы Лейлы пробежали по обрывку шёлка, на котором Алла тренировала новый принт. Это было красиво. Слишком красиво. Лейла отдёрнула руку, словно обожглась, и выпрямилась. — Ты долго не продержишься, — прошептала она в пустоту цеха. — Королева здесь одна. Она развернулась и пошла к выходу. Но, уже взявшись за ручку двери, на мгновение замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом толкнула дверь и вышла в тёмный коридор. Алла в это время уже лежала на своей койке в общем бараке, глядя в потолок. Она не знала, что Лейла приходила к её столу. Она вообще старалась не думать о Лейле. Она думала о мальчиках — Максиме и Михаиле, о том, как они там, в интернате, и помнят ли её вообще. Она думала о бабушкином напёрстке, который лежит где-то в опустевшем доме в Посаде. Она думала о том, что когда-нибудь, когда выйдет отсюда, обязательно заберёт сыновей и снова сядет за «Зингер». Только эти мысли и держали её на плаву. А где-то на другом конце зоны, в кабинете Генеральши, Миронова сидела над бумагами и довольно улыбалась. Её план работал. Две лучшие швеи колонии теперь грызлись за место под солнцем, и качество продукции росло на глазах. Заказчицы были довольны, прибыль росла, а конкуренция, как она и предполагала, подстёгивала обеих. Генеральша знала, что рано или поздно одна из них сломается. Но пока что она намеревалась выжать из этой ситуации максимум. За окном шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный, какой бывает только в этих широтах осенью. Он барабанил по решёткам, стекал по стеклу, и казалось, что вся колония погружена в воду, как затонувший корабль. Но в цеху было тепло. Завтра стрекот машинок возобновится, и две женщины снова сядут за свои станки — одна с мыслью о мести, другая с мыслью о свободе. И кто из них дойдёт до конца, пока не знал никто.