Юрий Верхолин – Fashion- триллер о мести (страница 4)

После приговора Лейлу этапировали быстро — в женскую колонию общего режима в трёхстах километрах от города. Первые месяцы были самыми тяжёлыми: чужие запахи, грубые окрики, жёсткие нары, чужие женщины с чужими судьбами. Она держалась особняком, не искала подруг, не лезла в конфликты — но и спуску не давала. Когда одна из старожилок попыталась проверить новенькую на прочность, Лейла молча взяла её запястье на излом и прошептала что-то на ухо. Больше проверок не было. Всё изменилось, когда администрация узнала о её навыках шитья. В колонии давно работал швейный цех, производивший спецодежду и бельё, — но начальница, женщина с военным званием и страстью к моде, давно превратила его в теневое ателье по пошиву реплик дизайнерских нарядов. Лейлу определили туда, едва она показала, на что способны её руки. Уже через месяц она стала лучшей в цеху. Через полгода — негласной королевой. Прошло пять лет. Срок Лейлы перевалил за середину. Она давно освоилась в цеху и в колонии в целом — знала все правила, все иерархии, все слабые места. Её авторитет был непререкаем, её работы Генеральша ценила выше всех. Остальные арестантки копировали чужие модели, Лейла же чувствовала ткань так, что могла воспроизвести любую вещь с закрытыми глазами. Она не жаловалась на судьбу — она ждала. Ждала, когда срок истечёт и она выйдет на свободу, чтобы начать всё заново. Она не знала, что где-то далеко, в маленьком Посаде, другая женщина по имени Алла только что получила свой приговор и сидит в камере СИЗО, глядя в стену. Не знала, что через год Аллу привезут в эту самую колонию и поставят к соседнему станку. И уж точно не знала, что эта низкорослая, потрёпанная жизнью женщина окажется единственной, кто посмеет бросить ей вызов. Но это случится. А пока Лейла оставалась королевой — и ничто не предвещало перемен.

Глава 2. Модный цех

Женская колония общего режима 17 располагалась в низине, среди сырых перелесков и разбитых дорог, в трёхстах километрах от областного центра. Со стороны она напоминала уродливый гибрид военной части и заброшенной фабрики: серые стены с колючей проволокой поверху, облупленные корпуса, вышки с прожекторами, которые в сумерках загорались мёртвенным белым светом. Местные называли её просто — «Семнашка». Для тех, кто оказывался внутри, это название навсегда становилось синонимом медленно текущего времени. Главной фигурой в «Семнашке» была начальница колонии — полковник внутренней службы Миронова Ирина Сергеевна. Женщина-генерал, как её называли за глаза, была явлением уникальным в пенитенциарной системе. Представьте себе высокую, сухопарую даму лет пятидесяти с идеальной военной выправкой, которую не могли испортить ни казённый китель, ни уродливые форменные туфли. Лицо у неё было узкое, с острым подбородком и тонкими, вечно поджатыми губами. Волосы — короткая стрижка с холодным пепельным отливом, уложенная волосок к волоску. Глаза — светло-серые, почти бесцветные, смотрящие на собеседника с той особой смесью брезгливости и оценивающего прищура, которая свойственна людям, привыкшим к беспрекословному подчинению. Но главная странность Мироновой заключалась не в её звании. Она была одержима модой. Эта страсть, непонятная и почти неприличная для полковника внутренней службы, пронизывала всю её жизнь. В кабинете начальницы, среди папок с личными делами, графиков дежурств и инструкций по режиму, стояли подшивки Vogue, Harper's Bazaar и L'Officiel. На стене висела плазменная панель, по которой в часы отдыха крутили записи парижских и миланских показов. Миронова знала поименно всех ключевых дизайнеров, разбиралась в тканях, фасонах и тенденциях так, как иной генерал разбирается в тактике и вооружении. Откуда взялась эта страсть у женщины, полжизни прослужившей в системе исполнения наказаний, никто не знал. Поговаривали, что в юности она мечтала стать модельером, но семейные обстоятельства заставили пойти по военной линии. Так это или нет, уже не имело значения. Важно было другое: Миронова нашла способ превратить свою одержимость в прибыльный теневой бизнес. Швейный цех колонии 17 располагался в отдельном крыле производственного корпуса. Попасть туда можно было через длинный коридор, охраняемый двумя постами. Для арестанток работа в цеху считалась привилегией — здесь было теплее, чем в остальных помещениях, и не так воняло карболкой. Но главное — работа в цеху давала шанс на досрочное освобождение. Система, придуманная Мироновой, была простой и жестокой одновременно. Цех представлял собой просторное помещение с высокими потолками и большими окнами, забранными мелкой решёткой. Вдоль стен выстроились двадцать промышленных швейных машин — современных, с электроприводом, регулярно проходящих техобслуживание. У каждой — удобный стул, индивидуальная лампа, ящик для инструментов. Посередине стоял огромный раскройный стол, над которым нависали длинные лампы дневного света. В углу высились манекены — целая армия безликих торсов, на которых будущие изделия обретали форму. Вдоль задней стены тянулись металлические стеллажи, уставленные рулонами тканей: итальянский шёлк, французский атлас, японский жаккард, немецкий бархат. Эти ткани не имели ничего общего с грубой серой робой, которую носили сами арестантки. Они прибывали в колонию по особым каналам — часть через официальные закупки для производства спецодежды, часть через контрабандные поставки, организованные Мироновой через старые связи в Узбекистане и Турции. Именно там, в Средней Азии, у начальницы были деловые партнёры — семья Искандера Каримовича, отца Лейлы, который после своего освобождения по УДО продолжал поставлять ткани через подставные фирмы. Ирония судьбы: отец Лейлы, сам того до конца не осознавая, помогал тому самому цеху, где его дочь отбывала срок. Суть теневого бизнеса была гениальна в своей простоте. Миронова находила богатых заказчиц — жён губернаторов, бизнесменов, депутатов, которым хотелось щеголять в нарядах от Шанель, Диор или Валентино, не тратя время на поездки в Париж и не рискуя столкнуться с таможней. Заказчица присылала фотографию из журнала или видео с показа — и через две-три недели получала точную реплику. Не подделку с рынка, не ширпотреб, а безупречную копию, выполненную с мастерством, которое в обычных ателье давно перевелось. Платили заказчицы наличными, и Миронова исправно отчитывалась перед системой только за ту часть доходов, которую проводила через официальную бухгалтерию цеха — пошив спецодежды и постельного белья. Остальные деньги оседали в тайниках и на зарубежных счетах. Прибыли были миллионные, но сама Генеральша жила подчёркнуто скромно — маленькая квартира в городе, служебная машина без изысков, никаких бриллиантов и шуб. Она была слишком умна, чтобы светиться. Управление цехом держалось на жёсткой системе поощрений и наказаний. Каждая арестантка, попавшая в цех, знала правила: хорошая работа — премия на личный счёт. Ошибка — штраф. Несколько отличных реплик подряд — шанс на условно-досрочное освобождение. Лень, брак, воровство ткани — карцер или перевод в хозобслугу, где приходилось драить туалеты и таскать мешки. Но самое главное — в цеху царила негласная война. Миронова сознательно натравливала женщин друг на друга: она считала, что конкуренция повышает качество. Лучшие получали заказы на самые дорогие реплики — те, что уходили в особняки Москвы и Казани. Худшие шили простыни и наволочки. Борьба за место под солнцем в этом модном аду шла непрерывно, и победительниц в ней не было — были только те, кто пока удерживался на плаву.

Лейла попала в этот цех почти сразу после своего прибытия в колонию, пять лет назад. К тому моменту она уже отсидела несколько месяцев в общем бараке, где её пытались проверить на прочность местные «старожилы». Проверили — и обожглись. Восточная красавица с кинжалами, убившая жениха, быстро заработала репутацию, с которой не шутят. Когда администрация выяснила, что у новенькой есть профессиональные навыки шитья, её немедленно перевели в цех. Миронова лично пришла посмотреть на новую работницу. Лейла, уже успевшая отрастить волосы, но всё ещё бледная и осунувшаяся после СИЗО, сидела за машинкой и, не поднимая головы, прошивала сложный шов на образце шёлка. Начальница постояла над ней минуту, потом взяла образец, посмотрела шов на свет, хмыкнула и бросила коротко: «Годится». С этого дня началось восхождение Лейлы. Она оказалась прирождённой швеёй — не просто умелой, а гениальной. Ткань слушалась её так же, как когда-то слушались кинжалы. Она могла воспроизвести любой фасон по фотографии с закрытыми глазами. Её стежки были ровными, как машинная строчка, а глазомер — безупречным. Крой она делала на глаз, почти не пользуясь лекалами. Через месяц Лейла уже обходила всех старожилок цеха. Через полгода стала негласной королевой. Её авторитет теперь держался не на страхе перед ножом (хотя все помнили историю с Мирланом), а на качестве работы. Никто не мог сравниться с ней в мастерстве. Даже те, кто ненавидел Лейлу, признавали: шьёт она как богиня. Генеральша быстро оценила талант Лейлы и сделала её своей главной швеёй. Теперь самые дорогие и сложные заказы шли только к ней. Заказчицы, получив очередную реплику, передавали через Миронову благодарности «мастеру», не зная, что этот мастер носит серую робу с номером и спит на жёстких нарах. Лейла же, выполняя очередной заказ, вспоминала свою комнату в особняке, стены, уставленные рулонами шёлка, и манекен, на котором она создавала свои первые наряды. В тюремном цеху было почти так же — только окна в решётках, а вместо музыки стрекот машинок. Остальные арестантки Лейлу боялись и ненавидели в равной мере. Боялись, потому что она держала их в ежовых рукавицах. Одно её слово — и провинившаяся швея могла лишиться премии или вылететь из цеха в хозобслугу. Ненавидели, потому что Лейла никогда не пыталась заводить подруг, держалась особняком и смотрела на остальных с холодным презрением. Единственное, что её интересовало, — работа и приближающееся УДО. Она знала, что рано или поздно выйдет отсюда. Знала, что отец уже на свободе и ждёт её. Знала, что её талант не пропадёт. Нужно было только ждать и не терять бдительности. В цеху у Лейлы было своё место — крайняя машинка у окна, самое светлое и тёплое. Никто не смел занять его даже в её отсутствие. Рядом с машинкой стоял её личный манекен, на котором висело то, над чем она работала сейчас, — вечернее платье из тёмно-синего бархата, почти законченное, с глубоким декольте и ручной вышивкой серебряной нитью по подолу. Оно было копией модели от Эли Сааб, которую Миронова показала на прошлой неделе. Лейла уже третий день доводила вышивку до совершенства, и работа близилась к концу. В то утро, когда начиналась эта история, в цеху было тихо. Двадцать женщин сидели за своими машинками, и только стрекот игл нарушал тишину. За окном моросил серый дождь, превращая пейзаж за решёткой в размытое пятно. Лейла, склонившись над бархатом, аккуратно выводила последний завиток серебряной нити. Она чувствовала, как ткань отзывается на каждое движение, — и это было единственное, что по-настоящему приносило ей покой. Внезапно дверь цеха распахнулась. Вошла Миронова — без обычного стука, быстрым, раздражённым шагом. В руках у неё был журнал. Не говоря ни слова, она прошла к раскройному столу и швырнула журнал на поверхность. Все головы поднялись. — Завтра жду этап, — бросила она сухо, оглядывая цех. — Среди новеньких будет швея. Если толковая — останется здесь. Если нет — сама знаете куда. Она перевела взгляд на Лейлу и чуть прищурилась. — А тебе, Каримова, советую не расслабляться. Королева у нас пока одна, но всё может измениться. Лейла спокойно встретила взгляд начальницы и ничего не ответила. Только пальцы, державшие иглу, чуть сжались. Она знала, что Миронова любит стравливать. Но она также знала, что уже пять лет ни одна швея не могла к ней даже приблизиться. Впрочем, она ещё не знала, что в этом самом этапе, под серым дождём, в «Семнашку» ехала женщина, которую она никогда не видела, — женщина, которая через несколько дней возьмётся за тот же самый заказ и сделает его по-своему. И что с её появлением корона Лейлы впервые за пять лет пошатнётся. Но это всё будет потом. А пока в цеху было тихо. Лейла склонилась над бархатом и продолжала шить. Игла входила в ткань ровно, не рвя, а раздвигая нити — точно так, как когда-то учила её бабушка, которую она никогда не знала, и которую заменили ей рулоны шёлка на отцовском складе. Игла слушалась её. Ткань слушалась её. И пока это было так, Лейла оставалась королевой.