Юрий Валин – Сводный экипаж (страница 2)

Он спал. Хатидже достала с полки истрепанный томик Андреева. Страницы «Рассказа о семи повешенных» слиплись, сплошь в жирных отпечатках пальцев — деньги прятал еще Он, по-мальчишески любивший играть в конспирацию. Пакет страниц пришлось выдрать целиком — внутри таились червонцы, еще советские, хранимые на ремонт крыши. Или на похороны.

Хатидже подошла к треснутому зеркалу и попыталась привести себя в порядок. Уродливое, отвратительно разжиревшее пугало. Она подвела высохшей помадой растрескавшиеся губы, сняла из шкафа питерский жакет. Да, оставить Ему отвара ромашки и написать записку…

Комната с постелью умирающего, с кружкой на табурете и запиской осталась внизу. Хатидже взбиралась по крутому подъему, срезая путь к развилке дорог. Уносимый с пляжа песок стегал по щиколоткам и лицу, но сразу стало легче. Перейти через гору, там от Оссов наверняка попутная оказия в город подвернется. Время еще утреннее, вполне можно успеть…

Городской рынок потихоньку пустел, но народ еще был. И ветра здесь почти не чувствовалось — кварталы в низине заслоняли склоны Митридата. Хатидже прошла в незнакомую часть базара — гвозди, инструменты, косы, наковальни — мужской мир. Усатые рожи насмешливо щурились на забредшую не туда толстуху. Пустое, главное, запереть в себе нерешительность.

Она зашла в лавчонку, показавшуюся самой темной и сомнительной.

— Чего, тетка, надо? Если мышеловку, то на рядах подешевле будет, — окликнул хозяин из-за груды ржавого хлама.

— Мышеловка уже есть, — улыбнулась Хатидже, пытаясь сложить губы в былое, столичное, женственное. — Иной инструмент понадобился. Надежный.

— Да ну? — щурясь, подивился хозяин. — И для каких работ, изволите искать, гражданочка?

Намеков оказалось достаточно — не глуп оказался торговец инструментом.

…— Нет, если шибко надо, то можем и помочь, — хозяин — грузный, с толстым огромным греческим носом, казалось, не слишком и удивился. — Гроши-то есть, красавица?

— Есть. Но это смотря, сколько и за что, добрый человек.

— То разговор верный, — хозяин привычно вынырнул из-за завалов железа, выглянул наружу и накинул на дверь крюк — сразу стало темно. — Значит, смотри сюда, барышня. Отдам недорого, вещь хороша, но на любителя.

Револьвер внушал уважение — главным образом, размером. Хатидже ожидала что-то гораздо более скромное — вроде того «бульдога», что хранил в своем кабинете отец. Впрочем, то было столетие назад. А здесь здоровенное оружие, с истертыми накладками из латуни или бронзы.

— Исправен?

— Не бойся, не обману, — хозяин ловко извлек из барабана четыре крупных патрона, взвел курок…

Щелчок спуска убедительно прозвучал в тесноте лавки.

— Серьезный шпалер, не то, что нынешние пистолетики, — прищелкнул языком торговец. — Отдам со скидкой. Прямо скажу — патронов к ему уже не найти. Но эти-то проверенные, не сомневайтесь. Да вам обильный боеприпас и не к месту, не куропаток же щелкать. Вы, я вижу, столичная барышня?

— Происхождение к делу относится? — улыбнулась Хатидже. — Сколько?

Выходило дорого. Торговались.

— Да шо вы прямо как в Одессе, за рубель до икоты давитесь? — дивился носатый. — Я-то ладно, при торговом деле, а вы вроде благородного воспитания.

— Мне или удавиться, или купить, — кратко объяснила Хатидже.

— Шо, такие стесненные обстоятельства? — торговец помолчал. — Сколько грошей есть-то?

Покупательница назвала и он закряхтел:

— Вот на грех толкаете. Эх, а если разницу по старинке возместите? Честно сказать, даже не знаю, как у меня и язык повернулся. Что-то в вас этакое…

…Он сидел посреди железа, откинувшись на расшатанном «венском» стуле. Хатидже стояла перед ним на коленях, служила и слушала глубокие вздохи удовольствия. Пахло от лавочника едким потом, металлической окалиной и фаршированными перцами. Здоровьем пахло.

— Постой, мешок дам. А то уронишь шпалер на людях, — пробормотал продавец, застегиваясь. — И больше не появляйся. Стыдно мне чего-то. А ты ведь сама пришла. Тьфу, что за жизнь…

Морщась, он вернул один червонец, и Хатидже купила сыра, бутылку вина и пару настоящих лепешек. Попутная бричка довезла до поворота на Оссовы.

И снова она шла сквозь свисты ветра, поглядывая слезящимися глазами на простор пролива — шторм гнал и гнал белые волны. Полупустой мешок раскачивался за плечом: бутылка и револьвер терлись друг о друга. Трое на пустынной дороге. Должно быть. Ему бы понравилось сравнение, хотя в жизни сказочник ненавидел оружие. Верно — оружейная сталь ужасно сыр крошит.

Улочка, дом, так и не ставший своим.

Он спал. Пустая кружка на полу, валялась смятая записка.

Но стоило подойти, веки вздрогнули:

— Ты⁈ Вернулась.

Шепот едва слышен, но какой страх в нем.

Смерть и одиночество — два страха. Слишком много для человека.

— Пустое. Куда же я, пока ты здесь, — Хатидже сняла жакет.

Он смотрел, как появляются из мешка бутылка, лепешки, как перекладываются в миску крошки сыра. Потом Хатидже вынула и принялась обтирать револьвер.

— А я подумал — отчего ты снова стала красивой?

Она малодушно отвернулась от жалобной улыбки на губах мужа.

— Закончим сегодня? Прости, я больше не могу.

— Верно. Я должен был сам попросить. Труслив и неуверен как всегда. И мне страшно.

— Смерть и одиночество — два страха, — вслух повторила она, разливая по кружкам вино. — Один страх я заберу. Мы вместе. Прости меня, милый.

— За что? Я виноват в тысяче вещей, — Он закашлялся.

Она протянул взятый из кармана жакета, слежавшийся кружевной платочек.

— Духи, — Он совладал с остатками легких и слабо тискал платок, испачканный. — Петербург. Счастье. Здоровье.

— Да. Хочешь курить?

— Нет. Вкус притупился как сточенный нож.

Она сама закурила, достав с полки предпоследнюю папиросу.

— Сколько ошибок, — прошептал Он, следя за сизыми разводами дыма у потолка. — Прости меня, пожалуйста.

— Пустое. Мы виноваты лишь в одном. Вернее, я виновата. Мне нужно было оставаться собой. Ну, какая из меня жена?

Он молча плакал — слезы были столь же пусты и пресны как его измученные глаза. Хатидже поднесла к губам мужа кружку с вином.

— Сил нет, — прошептал Он.

Капли вина и крови испачкали бледный рот. Вытирать не имело смысла. Хатидже машинально оторвала кусок лепешки, принялась жевать.

Он закрыл глаза, уснув или зажмурившись.

Жена, поспешно отерев ладонь о юбку, схватила револьвер. Поднесла массивный граненый ствол к виску лежащего, второй рукой попыталась взвести курок. Ужасно туго. Хатидже в отчаянии замычала, напряглась, срывая ноготь…

Выстрел.

Женщина машинально взмахнула ладонью, разгоняя пороховой дым.

Все кончено. Он лежал, навсегда отвернувшись, стена густо забрызгана. Пустое, убирать уже не придется.

Хатидже зачерпнула из миски горсточку сыра, запила вином. Жуя и покачивая гирей револьвера, пошла к двери. Здесь было нечего делать.

Рот был полон сухого сыра, крошек лепешки, кислости вина. За порогом вдова сплюнула — она никогда не любила еду.

Она плевала снова и снова, поднимаясь по тропинке. Ветер рвал юбку и блузку, нужно было взять жакет. Хатидже засмеялась — жакет⁈ Зачем жакет?

С вершины открылся пролив, серо-белый, весь в шторме. Ветер уже не свистел — выл, сбивал тысячью невидимых демонских крыльев. Хатидже едва удержалась, чтобы сходу не шагнуть туда — в поющий простор. Слишком поздно. Ты жирная, старая, трусливая баба.

Она летала, сколько себя помнила. С раннего детства. Сначала над колыбелью и по детской. Стыдно вспомнить — впархивала с горшка и ревела, когда ловили, сажали обратно. Потом взмывала над яблонями сада, над крышами усадьбы… Летать легко — такое случается. Хотя и не часто. Девочка пошла в мать, та в бабушку… Откуда взялся этот дар и проклятье — сказать сложно. Маму свою Хатидже почти не помнила, отец, вполне земной и правильный, мало что мог рассказать о тайне.

Летать легко, трудно не выдавать себя. Люди странно и подозрительно относятся к летающим собратьям. Бескрылая загадка неизменно выводит их из себя.

Шторм, соблазнял, тянул в пропасть, но напрасно. И в безрассудной юности было бы полной глупостью спорить с такими порывами норд-оста. Абсолютно нелетная погода как говорят авиаторы. Для этих мест не редкость.

— Зур-ба-ган! — сказала Хатидже ветру.