Юрий Валин – Ночная вахта (страница 8)
Глава 3
Отчаянье червя
Вкрадчивые вздохи густых болотных вод, редкие резкие вскрики птиц, шелест ветра… Ночью Болота спокойны. И я спокоен. У меня тоже ночь. Теперь навсегда…
Лагерь тих, до меня не доносится ни звука. Я с двумя одеялами брошен у границы лагеря, дабы не заразить кого-либо грибной заразой. Лейтенант Келлог предусмотрителен и милосерден. Пока мне позволяется жить и служить лабораторным материалом, объектом наблюдения. Инфузорией под микроскопом.
Я слеп и безнадежен. «Споры» — утверждает доктор Крафф. Меня сразили споры дьявольских грибов, выжрали мои глаза и жрут мой мозг. Это больно. Кричать бесполезно, я обречен, но хочу оставаться мужчиной до конца. Вероятно, временами я все равно кричу, поскольку Док уже дважды колол мне морфий. Наркотик не приносит облегчения, просто мой бред становится бессвязнее.
Доктор утверждает, что мои глаза целы. Не вижу смысла спорить: все равно те несравненные ощущения, когда глазные яблоки стекают раскаленным свинцом внутрь черепа, я едва ли способен пересказать даже столь внимательному слушателю, как док Крафф.
… — Не отчаивайся, дружище. Вполне возможно, это был всего лишь чрезвычайно болезненный, но поверхностный ожог роговицы. Глаза выглядят абсолютно целыми, — утверждает доктор, меняя на моих глазных впадинах тампоны с мазью и накладывая новую повязку.
— Да, сэр, — бормочу я, сдерживаясь из последних сил. Искушение оттолкнуть мучителя, наугад врезать ему по морде, чрезвычайно велико. Хотелось бы околеть в относительном покое. Три дня я ничего не ем — впрочем, меня никто особо и не заставляет. Энди Дженкинс
— конченый человек, обуза и падаль, а провизии и так в обрез. Все верно. У меня нет аппетита, и мне давно пора отправиться подальше от этих болот. Даже зрячие и относительно здоровые члены нашей славной команды догадываются, что хуже нам не будет и на том свете. Мне пора, о, воистину пора, оставить гнилое одеяло и свою боль здесь. Черт возьми, да где же эта смерть⁈ Я бы и не пил, но жажда уж очень коварная особа. Трудно удержаться и не нашарить флягу, когда весь горишь, а в горле словно лопнувшие кузнечные меха скрипят.
…Днем шел дождь, одеяло стало еще одним компрессом, к вечеру выглянуло солнце, я чувствовал его кистями рук, и меня знобило меньше.
…— Спокойнее, Энди, — утешает Док. — Все не так скверно. Мы вполне способны выбраться…
Доктор Крафф — оптимист. Образование у меня специфическое, между заботами в биллиардной довелось наслушаться много всякой философской всячины. К примеру, дядя Гарри любил повторять, что не доверяет двум породам людей: гомосексуалистам и оптимистам — и те и другие лыбятся не по делу.
«Способны выбраться», ну как же. У нас отличные шансы. В первые сутки, пока я валялся без чувств, пропал Антонио. Просто сгинул без следа и слов прощания. Его искали, отправили ялик проверять соседние острова — безнадежно. Лейтенант запретил ходить поодиночке, хотя проклятый Ремонтный остров просматривался поставленным у лагеря часовым почти насквозь. Днем парни посменно трудились под кормой «Ноль-Двенадцатого»
— железо инструмента и упорство идиотов дюйм за дюймом освобождало винт. Я слышал понукания и оскорбления лейтенанта, звуки побоев: пинки сапогом и свист палки до смешного легко угадываются на слух. Наш командир бдит. Если бы я не был слеп, я бы убил этого паршивого ублюдка. Он полагает, что страх и побои сделают больше, чем просто страх за свою жизнь…
Я подыхал и в перерывах между приступами беспамятства и жгучей боли размышлял о том, зачем вообще жил. Ислингтон, квартирка на втором этаже, наивные радости детства… Полноте, вправду ли это было в моей жизни? Перед смертью хочется вспомнить что-то светлое, но моей памяти абсолютно не за что зацепиться. Разве что зеленое сукно бильярдного стола, стук шаров, негромкий разговор в буфетной… Утро, когда в «Георге» только свои. Я сыт, у меня ничего не болит, я могу задержаться у стола на пару минут и попробовать несколько ударов…
Корни, давящие в спину, шорохи среди ветвей, которых я уже не вижу, сквернословие в лагере, вонь ила и моих штанов. В беспамятстве даже истинный герой не уследит за своим организмом. За тем, что осталось от организма…
Когда же я подохну? Нож у меня забрал Сэлби. 'Во избежание греха малодушия, " — сказал этот умник. Как будто я не знаю, что он давно положил глаз на мой клинок. Роговая рукоять, недурная шеффилдская сталь. Одна из немногих вещиц, связывавшая меня с прошлым. Впрочем, к чему покойнику сожалеть о вещах?
…Снова накатила боль — по моим глазным нервам, жилам, сосудам и всему, что там в башке есть, струилась жгучая пунцовая боль. Раньше я не догадывался, что у каждой боли есть свой цвет. Жаль, что художникам недоступна слепота — вот когда открывается истинная широта палитры, будь она проклята!
…Я очнулся, разжал сведенные судорогой пальцы. В правой руке что-то было… а, фляга. Кажется, случайно открылась — слабо булькает вытекающая вода. Я поднес горлышко ко рту — вот, почти два глотка осталось.
— Я больше не могу, — прошептал я фляге. Пустой сосуд ответил чуть слышным эхом. При некотором желании в отзыве посудины можно было уловить сочувствие. В остальном фляга мне не поможет: слишком легкая и ремешок короткий.
Я оперся о сырые корни и с трудом сел. Руки от малейшего напряжения начинали дрожать, но, как ни странно, я мог сидеть. Прижатые к груди руки постепенно перестали трястись. Растирая кисти, я прошептал:
— Энди, уж один-то фрейм ты должен взять. Хватит валяться. Чего ты ждешь, дурень?
Вот это точно — ждать мне нечего. Я сидел, слушал Болота. Меня трогали сырые вялые дуновения. Должно быть, это туман. Нагляделся я на эту низкую дымку, ползущую через воду и тростники, когда был живым и зрячим. Через такую идешь, собственных сапог не видишь. Ну, мне-то уже без разницы.
Итак, что я могу? Могу быть оптимистом, как Док, и ждать. Завтра к нам придет помощь
— приплывут бравые вояки из лагеря, там еще два катера и полно смельчаков, готовых нас выручить. Мне дадут сухое одеяло, скажут мужественные, почти искренние слова сочувствия и повезут в лагерь. Оттуда переправят на родину. Маловероятно, что Ее Величество даст мне пенсию — в контракте значилось, что все риски экспедиции — мои собственные риски. Но королева Виктория добра и заботлива — об этом знают все. Мне повезет — шиллинг с четвертью в неделю, никак не меньше! Этого хватит чтобы снимать угол, иметь хлеб, воду, иной раз и стаканчик дрянного виски. Мир не без добрых людей, слепцам недурно подают. Знавал я одного слепого с Хайбери-Филдс — его звали Пьюс. Весельчак был, каких поискать. Правда, чувство юмора не слишком-то ему помогло, когда бедняга угодил под паровой омнибус. Говорят, Пьюса отшвырнуло на тротуар, вмяло хребтом в фонарный столб, да еще прихлопнуло сорвавшейся рекламной вывеской шампуня «Адмирал Бим-Боу». Да, шампунь добил живучего старину Пьюса.
Я тоже живучий. И с этим нужно что-то делать. У меня нет ни малейшего желания трепать языком в пабах, бахвалиться о своих подвигах, дожидаясь бесплатной выпивки или сорвавшейся рекламной вывески.
Утопиться у меня вряд ли получится. Я недурно умею плавать, да и не возьмет меня густая жижа Болот. Не склонны здешние воды к благодеяниям. Удавиться? Самый простецкий и доступный способ оборвать загноившуюся нить жизни. Но не для слепого. Веревку я, бесспорно, найду, вот с деревом будет посложнее. Говорят, можно удавиться стоя на коленях, но цеплять веревку определенно за что-нибудь да нужно. Гибкие ветви кустов вряд ли тут подойдут. Годится корма «Ноль-Двенадцатого», но там свои трудности — шкипер мигом учует…
Нож, винтовка или пистолет? Вот тут любой из этих шаров станет немыслимым успехом. Но взять оружие и успеть им распорядиться мне будет трудновато. Остров невелик, но по странному стечению обстоятельств, все еще набит живыми и зрячими людьми.
Мне нужен инструмент. Хотя бы ножовка. Полагаю, процесс выдастся не из приятных, но я справлюсь. Вены на руках или горло… Долото или топор тоже подойдут, шкипер Магнус недурно правит заточку. А вдруг мне посчастливится, и они оставили под кормой рабочий нож⁈
…Оказалось, я уже ползу к катеру. Надо бы поумерить прыть. Часовой вряд ли отвернется в нужный мне момент, да и вообще пора просчитать маршрут и не спутать последовательность шаров. Мне нужен надежный кросс-дабл[7].
…Тропинка натоптана, я чувствую ее ладонями — пальцы почти не вязнут в грязи. До кормы катера футов тридцать, кострище на половине пути, я чувствую дымок. Зола еще тлеет, обоняние меня не подводит и я помню расположение лагеря. «Ноль-Двенадцатый» стоит ко мне под углом, левее сложены припасы и жестянки с пулеметными пулями. Я все помню! Часовым сейчас Сэлби, он боится больше воды, чем кустов. Впрочем, воды здесь все боятся. Ха, кроме меня…
…Я заранее просчитывал каждое движение. Это было схоже с игрой: сложнейшая партия, полное преимущество соперника, но у меня есть шанс. Прямой удар не идет, остается решиться на плант[8]. Я всегда старался играть осторожно, но когда рисковать, если не сейчас?
…Замерев на четвереньках, я слушал, нюхал и прикидывал комбинации с данной мне расстановкой шаров. Болота затихли, словно ожидая моего рискованного удара. Мне казалось, зрители, перемигиваясь, наблюдают, как я примеряюсь к кию. Чтоб вы вымерли, жабье королевство!