Юрий Уленгов – Ссыльный (страница 17)

— Тьфу на тебя, Ерофеич, — поморщился я. — Не о том речь. Я сейчас Николая встретил…

Ухмылка сползла с лица старосты. Разом, как её и не было.

— Которого… того самого? — уточнил он, хотя и так всё понял.

— Того самого. Живой, здоровый, доски таскает. Шрам на руке зарубцевался. Говорит — Настасья выходила.

Ерофеич молчал. Сопел, мял шапку в руках, смотрел себе под ноги. Видно было, что разговор этот ему не нравился.

— Ну? — подтолкнул я. — Что молчишь?

— Дак что тут скажешь, барин… — заговорил он наконец, не поднимая глаз. — Да, Настасья у нас за травницу. Чуть кто животом мается — к ней бегут. Рожать кто надумал — к ней. Корова мычит, коза не доится — опять к ней. Руки золотые, и с головой всё в порядке, — он постучал себя по лбу. — Толковая девка, дюже толковая.

— И как покусали кого — тоже к ней, значит, да? — пристально посмотрел я на Ерофеича. Тот вздохнул.

— Ну… Да, барин.

Ерофеич оглянулся — быстро, машинально, хотя рядом, кроме вороны, не было ни души. И заговорил, понизив голос:

— Николай — третий ужо, барин. До него Митяй Косой был, ему мертвяк палец откусил. И Сидору хриплому ногу пожевали — тоже выходила. Его, правда, дурака такого, потом всё равно мертвяк пожрал… Но да. Получается такое у Настасьюшки. Только она всякий раз наказывает молчать строго-настрого. Никому. Ни полслова. — Ерофеич помолчал и посмотрел на меня исподлобья. — Да вы и сами, барин, понимаете, как оно. С ведунами да знахарями у нас строго. Скотину полечить, роды принять — оно ладно, церковь на такое глаза закрывает, коли лекаря нету. А вот мертвяцкая порча — совсем другая песня. Это уже, считай, ведьмовство. Дойдёт до наместника слух — добром не кончится. Ни для неё, ни для деревни.

Я кивнул. Церковь полагала мертвяцкий мор делом рук некромантов, и любой, кто с этой заразой умел управляться — хоть лечить, хоть насылать, — рисковал оказаться на костре. Логика у церковного суда простая: знает, как снять — значит, знает, как наслать. А раз знает — значит, виновен. Поди потом докажи разницу, когда тебя уже к столбу привязали.

Ещё недавно я смеялся с этих суеверий, искренне считая, что таким образом их преосвященства только власть в руки берут покрепче, но теперь… Теперь мне и самому с церковниками лучше бы не встречаться. Мой собственный новоявленный «дар», если это не блажь, конечно, вопросов бы вызвал не меньше, чем Настасьины отвары. Хотя нет. Больше. Много больше

— Ладно, — сказал я. — Не переживай, Ерофеич. Языком трепать не в моих интересах. Если уж вы всему свету не растрепали, то от меня точно на сторону не уйдёт. Давай теперь мне на другой вопрос ответь. Где бы нам серой разжиться? В промышленных, так сказать, масштабах?

— Серой? — Ерофеич внимательно оглядел меня. — Да вы, никак, барин, заводик заново запустить хотите?

Ты гляди! А старик-то ещё смышлёнее, чем казался! Не зря его старостой поставили, ох, не зря!

— Да, Ерофеич. Порох нам нужен позарез. Ружья я нашёл, кое-что Кузьма ещё сварганит, а пороха — хрен да маленько. Покупать его в Пскове никаких денег не хватит, дерут там в три шкуры, а до столицы поди доберись ещё. Свой нам нужен. Глупо будет заводик-то не использовать. Кузьма говорит, селитра есть, угля нажжём. А вот серу надо где-то брать. И желательно — поблизости.

Ерофеич почесал в затылке, потом погладил бороду… Мыслительный процесс у моего старосты обычно был весьма наглядным.

— Это, выходит, вам к Козодоеву ехать надоть, барин, — выдал он наконец.

— К кому?

— К Козодоеву. Михал Василичу. Сосед он наш, помещик из Язвищ. Вёрст пятнадцать, напрямки если, а по дороге все двадцать будет. Большой человек, хозяин крепкий. В деревне у него душ триста, поместье большое, лесопилка… Раньше, при дедушке вашем покойном, почитай все через него доставали — свинец, железо, соль, чуть что надо — к Козодоеву. Ну и серу тоже. По части достать чего — мастер великий.

— Угу, — настала моя очередь чесать в затылке. — Ну что ж. Как частокол обновим, да мужиков вооружу — поеду, стало быть, в гости. Пора бы с соседом познакомиться. А то даже невежливо как-то. Думаю, договоримся как-то.

— Тут, это… — Ерофеич замялся и уставился куда-то в сторону. — Загвоздочка имеется, барин. Поссорились они с дедушкой вашим. Крепко поссорились. Незадолго до того, как старый барин… ну… почил.

— Из-за чего? — я вскинул брови, глядя на Ерофеича.

— Да разве ж мне о том докладывали? — Ерофеич воздел руки к небу с видом оскорблённой невинности. — Я человек маленький, барин. В господские дела нос не сую, мне своих хватает. Может, бабы чего и брехали, только я бабьи сплетни пересказывать не обучен. Что они наплетут — тому и мертвяк бы не поверил…

— Ерофеич…

— Не ведаю, барин. Хоть режьте.

Я внимательно посмотрел на него. Физиономия кирпичом, глаза честные-пречестные, руки разведены в стороны — сама невинность. Врёт или не врёт — не разберёшь, а давить бесполезно, мой староста, когда упрётся, его с места разве что Григорий сдвинет, и то не факт. Либо действительно не знает, либо… Ладно. Козодоев никуда не денется. Разберёмся.

Хотя визит вежливости в ближайшее время надо бы запланировать.

— Ладно, проехали, — я махнул рукой. — Теперь вот что. Ты тут за старшего, смотри, чтоб народ от работы не отлынивал, а я в барский дом пойду, порядок наводить.

Лицо Ерофеича вытянулось так, будто я объявил, что ухожу в монастырь.

— Никак переезжать собрались, барин? — спросил он таким голосом, будто я ему самому из собственной избы выметаться повелел.

— Сначала порядок наведу. Потом переезжать буду. Не век же мне у тебя за занавеской жить, Ерофеич. Дом дедов стоит, заколоченный, а я тебя стесняю да в ведро по ночам бегаю.

— Да ничем вы не стесняете, барин! Да мы с Марфой… Да я… Да живите, сколько заблагорассудится!

— Всё, Ерофеич, — отрезал я. — Это не обсуждается. Если и правда помочь хочешь, лучше пришли на помощь кого. А нет — я и сам справлюсь.

Староста закрыл рот, пригорюнился и уставился в землю.

— Да не пойдёт никто, барин, — негромко проговорил он. — Боятся, — признал он уныло. — Все боятся. Нечистое место, барин, ей-ей нечистое, туда даже Гришка не…

— Ладно, Ерофеич, — махнул рукой я. — Никого не надо. Сам справлюсь. Всё, давай — следи за работами, если что, я на холме.

Ерофеич хотел ещё что-то сказать, но я уже пошёл прочь. За спиной слышалось горестное сопение, потом бормотание, в котором я разобрал «нечисто», «Господи помилуй» и «пропадёт ведь барин, как есть пропадёт».

У меня самого, после прошлого визита, страха не было. Был только интерес, который разгорался всё больше и больше. Непохоже было, чтоб призрак — вот ей-богу, никогда бы не подумал, что буду даже думать о них, как о чём-то правдивлм — был способен причинить мне вред. А вот ответы на многие мои вопросы у него, как мне кажется, имелись. И я очень хотел их получить.

Да и в самом деле, не всё ж в ведро по ночам бегать!

Я усмехнулся, прищурился на ласковом весеннем солнышке, и, насвистывая пошлый мотивчик, направился к дому.

Глава 10

Возни в доме оказалось — на целый день.

Первым делом я обошёл все комнаты, прикидывая, с чего начинать.

Жить-то в доме можно, но далеко не сразу. Сначала следовало сделать так, чтоб у меня была хотя бы одна комната, в которой не придётся на плесень глядеть да пыль десятилетней выдержки вдыхать. Остальное подождёт. И начинать следовало со спальни.

Спален на втором этаже было три, не считая заколоченной. Одна — угловая — явно предназначалась для гостей. Промёрзшая, с выбитым стеклом и сквозняком, гуляющим по углам. Да и из мебели там — узкая кровать да комод, а если уж я собрался улучшать жилищные условия, то делать это стоило кардинально, не довольствуясь полумерами. Вторая спальня была побольше, с широкой кроватью и секретером, но потолок в углу провис, и на полу темнело подозрительное сырое пятно. Не годится.

Третья спальня была дедова. Большая кровать с балдахином, комод, тяжёлое зеркало в раме, шкаф с книжками — ещё один, поменьше того, что в кабинете. Начитанный был дед, не у каждого дворянина в Петербурге такую библиотеку увидишь. Особенно — не для красоты собранную. С двух сторон от кровати стояло по тумбе с ящиками, будто созданных для того, чтобы ставить на них лампу.

Я заглядывал сюда ещё вчера, но мельком, сегодня же решил осмотреть повнимательнее. И очень быстро пришёл к выводу, что из всех трёх спален эта — самая ухоженная, если это слово вообще применимо к комнате, в которой десять лет никто не жил. Пыли меньше, мебель цела. Ставни заколочены, но стекло целое. Окончательно решило дело то, что в спальне была ещё одна дверь, ведущая прямиком в дедов кабинет, который мне приглянулся ещё в прошлый раз, и который я твёрдо вознамерился сделать своим.

Решено. Занимаю дедову спальню. А потом и за кабинет возьмусь.

Я скинул сюртук, повесил на крюк у двери, засучил рукава и принялся за работу.

Веник нашёлся в кладовке за кухней — старый, растрёпанный, но годный. Там же — ведро, совок, какие-то тряпки и ветошь. Колодец был во дворе. Вода мутноватая — пить её я не рискнул, но для уборки сойдёт. Потом надо будет мужиков кликнуть, почистить его — и питьевая будет.

Я отыскал бадью, натаскал в неё несколько вёдер воды, пока не взмок, и взялся за уборку. Надо же — утро раннее, а я уже мокрый, как мышь, ещё и грязный, как чёрт, в пылюке весь да в паутине. Барская работа, нечего сказать. Видели бы меня сейчас петербургские знакомые — померли бы со смеху. Александр Дубравин, гроза салонов, бич карточных столов и поглотитель дамских сердец, на четвереньках драит полы в заброшенном доме на краю мертвяцкой губернии. Анекдот, каких поискать еще нужно.