Юрий Угольников – Динозавры против млекопитающих. История соперничества, которая не закончилась до сих пор (страница 54)

добавлением паруса), показал, что в принципе эта схема – сочетание

крыльев и динамического парения и паруса – может работать[112].

Причем создатели робота не ставили перед собой задачи проверить, как именно могли передвигаться древние птерозавры. Они

экспериментировали именно с конструкцией современного альбатроса.

Так что результат можно считать независимой проверкой гипотезы.

Конечно, «парусного альбатроса» испытывали при умеренно ветреной

погоде: при сильных порывах ветра гребень-парус мог не столько

помогать, сколько мешать, но если уж такая штука имелась на голове, грех ее было не использовать. Все-таки при всей их успешности

тапейяриды и никтозавры были больше исключениями, чем правилом, скорее всего, проблем их «головные уборы» создавали все-таки не

меньше, чем давали преимуществ. Сегодня мы не встречаем подобного

ни у одной группы животных, но это, как я неоднократно говорил, не

аргумент. Если чего-то не существует сегодня, это не значит, что

такого в принципе не могло быть. Разумеется, выросты на голове

могли быть и чем-то наподобие «рекламной вывески»: проявлением

полового

диморфизма,

украшением,

предназначенным

для

привлечения представителей противоположного пола. Для тапейяр

установлено, что у представителей одного пола внушительные

головные украшения могли и отсутствовать (если разница не была

обусловлена возрастными или популяционными изменениями). Но

опять же это не исключает его практического применения.

Половой отбор может вести не только к образованию чего-то

ненужного, но и к исчезновению чего-то умеренно нужного у

представителя одного из полов (если без этого умеренно нужного все

же можно обойтись), и вообще часто работает с вещами действительно

полезными. И рога оленей, и шпоры утконосов, и бивни слонов в

принципе полезны. Тем не менее у самок они отсутствуют.

С утконосами все более или менее понятно: их враги

немногочисленны, а яд – дорогостоящее удовольствие, поэтому и

сохранился он только у тех, кому действительно необходим, – у

ведущих брачные турниры самцов (перефразируя Хармса, травить

соперников, конечно, жестоко, но что-то же нужно с ними делать). С

оленями, слонами, мне кажется, несколько сложнее. Когда какой-то

признак начинает восприниматься представителями вида как

характерный

для

одного

пола,

те

представители

или

представительницы другого пола, у которых этот обретший

«рекламный характер» признак особенно развит или как минимум

более заметен, чем у прочих представителей этого пола, зачастую

перестают восприниматься как потенциальные половые партнеры.

Конечно, это не на 100 % верно. Несколько лет назад по Сети ходил

мем с двумя застигнутыми в очень интимный момент львами. Один из

них на самом деле мог быть львицей, у которой почему-то вырос такой

вторичный половой признак – грива. Впрочем, однополые связи львам

также бывают не чужды. Предположу (как обычно, это мои

предположения), что одной из функций гомосексуальности в природе

и будет страховка от такого вымывания полезных для обоих полов

признаков, которые начинают ассоциироваться только с одним полом и

вообще превращаются из практической штуки в средство

демонстрации. Естественно, этим ее функции не ограничиваются: бонобо, скажем, предаются гомосексуальным утехам не потому, что у

них самки как-то особенно отличаются от самцов, а потому что секс –

это всегда приятно и позволяет привнести взаимопонимание, гармонию и сплоченность в тесные и очень озабоченные обезьяньи

ряды.

Тем не менее чаще у животного имеется четкое представление о том, как должен выглядеть половой партнер. За примерами далеко ходить

не надо. Разумеется, в поведении человека очень многое (да

практически