Юрий Угольников – Динозавры против млекопитающих. История соперничества, которая не закончилась до сих пор (страница 109)
ядовитых, тем более вводящих яд при укусе (хотя исключения есть, скажем,
щелезуб).
Им
просто
нет
смысла
мучиться
с
«ядохимикатами»: их дифференцированные зубы, мощные клювы и
когти и так позволяют разделаться со сравнительно крупной добычей.
Чтобы дожидаться смерти в результате заражения, надо наносить
обширные рваные раны, для этого подходят недифференцированные
зубы, оставляющие множество повреждений, зубы современных
млекопитающих и клювы хищных птиц приспособлены к быстрому
убийству, а не к нанесению множества повреждений. Многим из них
сложно даже начать эволюционировать в этом направлении: их не
столь мощная желудочная кислота не предохранит их в случае
использования этими животными для убийства добычи союзных
бактерий, да и самим бактериям труднее плодиться в их хорошо
оборудованных и потому совсем не набитых недопроглоченными
остатками пищи пастях. Наконец, на выживаемость белезнетворных
организмов влияет и высокая температура, не позволяющая, возможно, нормально сосуществовать потенциальным отравителям с их
потенциальными хозяевами-пользователями, да и относительно
белкового яда… Высокая температура, возможно, не способствует его
долгому сохранению в организме слишком горячего животного. В
общем, наблюдается, видимо, целый комплекс проблем. Высказав это
все, напоминаю, что это лишь мои предположения, но я не просто так
уделил этому (крайне темному для меня) вопросу столько внимания: здесь мы опять видим разницу между существами диапсидной и
синапсидной конструкции и близость последних к амфибиям (хотя
среди бесхвостых земноводных обнаружено выделяющее яд при
укусе[159]). Если диапсиды предпочитают выделять яд при укусе, то у
синапсид-млекопитающих возможности намного обширнее, в том
числе они могут смазывать ядом свои шкурки, как это делают
ядовитые приматы – толстые лори. Хотя при укусе толстый лори яд
тоже использует, но вырабатывается это средство химической защиты
все-таки не в ротовой полости. И именно ядовитостью кожных
покровов известны разнообразные амфибии. Близость подхода тут
очевидна: если у вас на коже много желез, то вы легко преобразуете их
во что-то ядовитое, а если желез на коже нет, то и преобразовывать
нечего. Современные же утконосы и некоторые мезозойские
млекопитающие обзавелись ядовитыми шпорами, чему, возможно, также способствовала богатая железами кожа.
Продвижение дальше по пути от биологического к химическому
оружию означало, что совершенствуется и инструмент введения
химикатов в организм жертвы – зубы ядовитых змей идеально
приспособлены для того, чтобы впрыснуть потенциальной добыче яд, но оторвать от нее даже маленький кусочек змея не способна.
Задержаться на уровне сотрудничества с бактериями имеет большой
смысл, особенно если при разделке туши жертвы можно рассчитывать
на помощь товарищей. Однако бактериологическое оружие действует
все же слишком медленно: оно хорошо работает на изолированной
территории (как тот же остров Комодо), где жертве практически некуда
скрыться, а видов-конкурентов, претендующих на то, чтобы этой
добычей воспользоваться, нет. На неизолированных территориях, к
тому же изобилующих конкурентами, этот способ охоты может быть
просто подарком для соседа: всем вставшим на путь «отравителя»
приходится быстро эволюционировать от использования бактерий к
«химическому» оружию. Среди динозавров могли быть, видимо, какие-то аналоги комодских варанов, но, скорее всего, они были
немногочисленны. Уильям Аблер указывал на наличие зазубрин на
зубах и предположил подобную возможность для тираннозавров[160].
Однако выяснилось, что зазубрины на зубах тираннозавра отличаются
от таковых на зубах варанов. Динохищник, если паче чаяния и
пользовался ими для «производства биологического оружия», то
намного менее эффективно, чем вараны Комодо сегодня.
Использовались хищными динозаврами и другие методы: можно
было заставить жертву истекать кровью. Вероятно, это был довольно
эффективный метод охоты на зауроподов: им приходилось закачивать